-- Да, сэръ, мистеръ Мельвиль въ своей мастерской.
Кенелмъ пошелъ за служанкой чрезъ залу въ комнату которая еще не существовала во время прежнихъ посѣщеній Кенелмомъ этого дома: артистъ, поселившись въ Грасмирѣ послѣ смерти Лили, пристроилъ эту комнату позади того покинутаго мѣста гдѣ Лили помѣщала "души некрещеныхъ младенцевъ".
Высокая комната, съ окнами отчасти завѣшенными, выходила на сѣверъ; разные эскизы на стѣнахъ; экземпляры старинной мебели, и дорогихъ италіянскихъ тканей, разбросанные въ безпорядкѣ по всей комнатѣ; одна большая завѣшенная картина на мольбертѣ; другая, того же размѣра и на половину неоконченная, предъ которою стоялъ живописецъ. Онъ быстро обернулся когда Кенелмъ безъ доклада вошелъ въ комнату, уронилъ кисть и палитру, съ горячностью подошелъ къ нему, сжалъ его руку, опустилъ голову на плечо Кенелма и сказалъ голосомъ по которому слышно было что онъ боролся съ овладѣвшимъ имъ сильнымъ волненіемъ:
-- Съ тѣхъ поръ какъ мы видѣлись, такое горе! Такая потеря!
-- Я знаю все; я видѣлъ ея могилу. Не будемъ говірять объ этомъ. Зачѣмъ такъ безполезно возобновлять ваше горе? Итакъ, итакъ, ваши пламенныя надежды осуществились, свѣтъ наконецъ отдалъ вамъ должное? Эвлинъ сказалъ мнѣ что вы написали знаменитую картину.
Говоря это, Кенелмъ сѣлъ. Живописецъ все еще стоялъ уныло по срединѣ комнаты, и раза два провелъ рукой по влажнымъ глазамъ прежде нежели отвѣтилъ:
-- Да, погодите немного, не говорите еще о славѣ. Будьте снисходительны ко мнѣ; неожиданное появленіе ваше обезсилило меня.
Тутъ живописецъ тоже сѣлъ на какой-то старый готическій сундукъ, изъѣденный червями; онъ вертѣлъ въ рукахъ и комкалъ золотыя или мишурныя нитки шитой шелковой матеріи столь рѣдкой и такъ пострадавшей отъ времени, наброшенной на готическій сундукъ,-- также предметъ очень рѣдкій, и очень пострадавшій отъ червей.
Кенелмъ смотрѣлъ на живописца сквозь полузакрытыя вѣки, и губы его, прежде слегка покривившіяся отъ скрытаго презрѣнія, теперь сжались, придавъ лицу его серіозное выраженіе. Въ усиліи которое сдѣлалъ Мельвиль чтобы скрыть свое волненіе, сильный человѣкъ узналъ человѣка сильнаго -- и все-таки могъ только удивляться; онъ удивлялся какъ могъ человѣкъ которому Лили обѣщала свою руку, такъ скоро послѣ смерти ея продолжать рисовать картины и дорожить какою-либо похвалой обращенною къ аршину холста.
Черезъ нѣсколько минутъ Мельвиль возобновилъ разговоръ, не упоминая болѣе о Лили, какъ будто она никогда и не существовала.
-- Да, моя послѣдняя картина имѣла дѣйствительный успѣхъ; этотъ успѣхъ вознаградилъ меня вполнѣ, хотя поздно, за всю горечь прежней борьбы, борьбы совершенно напрасной, за всю горькую несправедливость, тоска которой знакома только художнику, когда недостойныхъ соперниковъ ставятъ выше его.
Враги поспѣшно осуждаютъ,
Друзья боятся похвалить.
Правда что мнѣ предстоитъ еще многое претерпѣть, враждебные мнѣ кружки все еще стараются меня унизить, но между мною и этими кликами стоитъ теперь гигантскій образъ публики, и наконецъ критики съ большимъ вѣсомъ чѣмъ эти клики удостоили причислить меня къ такому разряду къ которому даже публика еще не причисляла меня. Вы не считаете себя знатокомъ въ живописи, мистеръ Чиллингли, но извините меня, взгляните только на это письмо. Я получилъ его лишь вчера вечеромъ отъ величайшаго знатока моего искусства, безъ сомнѣнія въ Англіи, можетъ-быть въ Европѣ.
При этомъ Мельвиль вынулъ изъ боковаго кармана своего живописнаго средневѣковаго сюртука письмо подписанное именемъ человѣка служащаго авторитетомъ для тѣхъ людей которые будучи сами живописцами признаютъ авторитетъ того кто также мало способенъ былъ написать картину какъ Аддисонъ, лучшій критикъ знаменитѣйшей поэмы въ современной Европѣ, былъ неспособенъ написать десять строкъ Потеряннаго Рая, и подалъ письмо Кенелму. Кенелмъ сталъ разсѣянно читать его; презрѣніе которое онъ чувствовалъ къ художнику способному такимъ образомъ найти въ удовлетворенномъ тщеславіи утѣшеніе въ скорби по умершемъ дорогомъ существѣ, презрѣніе это постепенно увеличвалось. Но какъ ни разсѣянно онъ читалъ, однако искренній энтузіазмъ похвалъ не могъ не подѣйствовать на него, а весьма значительный авторитетъ подписи нельзя было оспаривать.
Письмо было написано по случаю недавняго избранія Мельвиля почетнымъ членомъ Королевской Академіи, какъ преемника великаго художника по случаю смерти коего въ академіи открылась ваканція. Онъ возвратилъ Мельвилю письмо, говоря:
-- Это то письмо что вы читали вчера вечеромъ, я видѣлъ въ окно. Конечно, для человѣка который дорожитъ мнѣніемъ другихъ, это письмо очень лестное; а для живописца, который дорожитъ деньгами, должно быть очень пріятно знать сколькими гинеями можетъ быть покрытъ каждый вершокъ его полотна.-- Не въ состояніи долѣе сдерживать злобу, презрѣніе, мучительное горе, Кенелмъ воскликнулъ: -- Мельвиль, Мельвиль, ты кого я когда-то поставилъ себѣ наставникомъ чтобы согрѣвать, освѣщать и возвышать меня равнодушнаго, мечтательнаго, апатичнаго! женщина которую ты выбралъ изо всѣхъ въ этомъ многолюдномъ свѣтѣ чтобы быть костью отъ костей твоихъ и плотью отъ плоти твоей, на вѣки покинула землю,-- не много болѣе года прошло съ тѣхъ поръ какъ голосъ ея умолкъ, какъ перестало биться ея сердце! Но какъ такая потеря имѣетъ мало значенія въ твоей жизни, сравнительно съ цѣной какую имѣетъ въ твоихъ глазахъ похвала льстящая твоему тщеславію!
Художникъ всталъ въ порывѣ негодованія. Но, при взглядѣ на своего порицателя, первая вспышка гнѣва его изчезла. Онъ подошелъ къ нему и хотѣлъ взять его за руку, но Кенелмъ презрительно вырвалъ ее.
-- Бѣдный другъ, оказалъ Мельвиль грустно и ласковымъ голосомъ.-- Я не думалъ что вы такъ глубоко любили ее. Простите меня.
Онъ придвинулъ себѣ стулъ близко къ Кенелму, и послѣ недолгаго молчанія заговорилъ очень серіозно и съ видимой искренностью:
-- Я не такъ безсердеченъ, не такъ равнодушенъ къ моей потерѣ, какъ вы полагаете. Но подумайте, вы только-что узнали о ея смерти, вы находитесь подъ первымъ ударомъ своего горя. Мнѣ было дано болѣе года чтобы постепенно покориться волѣ Провидѣнія. Теперь выслушайте меня, и постарайтесь выслушать спокойно. Я на много лѣтъ старше васъ, мнѣ слѣдуетъ лучше знать тѣ условія на какихъ человѣкъ удерживаетъ свое право на жизнь. Жизнь сложна, многостороння; природа не позволяетъ ей быть охваченною на долгое время какою-нибудь одною страстью или пока она еще въ лучшей порѣ и силѣ завянуть на долго подъ вліяніемъ какого-нибудь одного горя. Взгляните на всю огромную массу обыкновенныхъ людей, занимающихъ самыя различныя поприща, кто въ скромной долѣ, кто въ высшей сферѣ, на которыхъ ведутся міровыя дѣла; можете ли вы справедливо презирать бѣднаго торговца или государственнаго мужа за то что можетъ-быть нѣсколько дней спустя послѣ потери даже самаго близкаго и дорогаго сердцу его существа, торговецъ отворяетъ свою лавку, государственный мужъ снова появляется на мѣстѣ своего служенія. Но во мнѣ, поклонникѣ искусства, во мнѣ вы видите только слабость удовлетвореннаго тщеславія, если меня радуетъ надежда что искусство мое можетъ восторжествовать, и что мое отечество быть-можетъ прибавитъ мое имя къ списку людей способствующихъ его славѣ. Гдѣ и когда жилъ художникъ не поддерживаемый этою надеждой, даже въ болѣзни, въ печали, въ лишеніяхъ, которыя онъ долженъ дѣлить съ себѣ подобными? И эта надежда вовсе не основана на малодушномъ тщеславіи, болѣзненной жаждѣ одобренія; она неразрывна со славнымъ служеніемъ родному краю, нашему поколѣнію, дѣтямъ всѣхъ будущихъ временъ. Наше искусство не можетъ восторжествовать, наше имя не можетъ жить, если мы не совершимъ чего-нибудь къ украшенію и облагороженію міра, въ которомъ мы принимаемъ наслѣдство труда и горя, съ тѣмъ чтобы выработать изъ него отдохновеніе и радость для грядущихъ поколѣній.
Пока художникъ говорилъ, Кенелмъ поднялъ на него глаза полные сдержанныхъ слезъ. Выраженіе лица его, оживлявшееся по мѣрѣ того какъ художникъ защищался отъ тягостнаго обвиненія молодаго человѣка, сдѣлалось трогательно мягкимъ послѣ этой не лишенной благородства защиты.
-- Довольно, сказалъ Кенелмъ вставая.-- Въ томъ что вы говорите есть доля правды. Я могу понять бѣгство художника, поэта, изъ міра гдѣ царствуютъ зима и смерть, въ міръ созданный и окрашенный по произволу его лѣтними красками. Точно также я могу понять что человѣкъ чья жизнь сурово направлена на стезю занятій торговца или обязанностей государственнаго мужа бываетъ увлеченъ силою привычки далеко отъ такого мѣста какъ могила. Но я не поэтъ, не художникъ, не торговецъ, не государственный человѣкъ, у меня нѣтъ профессіи, моя жизнь не идетъ на по какой назначенной стезѣ. Прощайте.
-- Подождите минуту. Не теперь, но когда-нибудь позжѣе, спросите себя можно ли допустить чтобы какое-либо существованіе скиталось въ пространствѣ какъ монада отдѣленная отъ существованія другихъ. На какую-нибудь стезю, рано или поздно, оно должно быть направлено, повинуясь законамъ природы и отвѣтственности предъ Богомъ.