Возвращаясь въ этотъ вечеръ въ свою комнату Кенелмъ остановился на площадкѣ предъ портретомъ который мистеръ Траверсъ осудилъ на это безутѣшное изгнаніе. Эта дѣвица изъ опозореннаго семейства могла бы украсить домъ въ который входила женою. Черты лица ея были замѣчательно красивы, и красота была чисто патриціанская; она отличалась выраженіемъ кротости и скромности, что не часто встрѣчается въ женскихъ портретахъ сэръ-Питера Лели; въ глазахъ и въ улыбкѣ свѣтилось невинное счастіе.
-- Какъ краснорѣчиво говоришь ты, о милый образъ, противъ честолюбія которое твоя прекрасная правнучка хотѣла возбудить во мнѣ, заговорилъ Кенелмъ про себя обращаясь къ портрету.-- Въ теченіе поколѣній красота твоя жила на этомъ холстѣ, предметъ радости и гордости стараго рода. Одинъ владѣлецъ за другимъ говорилъ восхищеннымъ гостямъ: "Да, славный портретъ, кисти Лели; это моя прабабушка, Флетвудъ изъ Флетвуда". Теперь же, чтобы кто изъ гостей не вспомнилъ что Траверсы были въ родствѣ съ Флетвудами, тебя убрали съ глазъ долой; и даже искусство Лели не могло придать тебѣ цѣны, не могло спасти твой невинный образъ отъ немилости. Послѣдній изъ Флетвудовъ, несомнѣнно самый честолюбивый изъ всѣхъ, желавшій воротить старый титулъ лордовъ, умеръ преступникомъ; безчестіе одного живущаго такъ велико что можетъ запятнать честь умершихъ.
Онъ отвелъ глаза отъ улыбки портрета, вошелъ въ свою комнату, сѣлъ предъ письменнымъ столомъ, подвинулъ къ себѣ бюваръ и почтовую бумагу, взялъ перо, но вмѣсто того чтобы писать впалъ въ глубокую задумчивость. Тонкая морщинка обозначилась у него на лбу, гдѣ морщины были рѣдкостью. Онъ былъ очень сердитъ на себя.
-- Кенелмъ, сказалъ онъ начиная обычный разговоръ съ своимъ Я,-- тебѣ какъ разъ пристало разсуждать о чести фамилій съ которыми ты не имѣешь ничего общаго. Сынъ сэръ-Питера Чиллингли, взгляни на себя. Увѣренъ ли ты что ты ни словомъ, ни дѣломъ, ни взглядомъ не нарушилъ покой дома гдѣ ты принятъ какъ гость? Какое право имѣлъ ты канючить, забывая что твои слова поражаютъ сострадательный слухъ, и что подобныя слова сказанныя дѣвушкѣ при лунномъ свѣтѣ могутъ возбудить жалость въ ея сердцѣ и нарушить ея покой. Стыдно, Кенелмъ, стыдно! Вѣдь ты знаешь чего желаетъ ея отецъ; знаешь что не имѣешь извиненія, такъ какъ ты не думаешь жениться на этой милой дѣвушкѣ. Что ты скажешь, Кенелмъ? Я тебя не слышу; говори А, вотъ чт о: "я тщеславный дуракъ, выдумалъ будто она обо мнѣ думаетъ",-- хорошо, можетъ-быть и такъ; я увѣренъ въ этомъ; во всякомъ случаѣ не было еще и не должно быть времени для большаго зла. Завтра мы уйдемъ отсюда, Кенелмъ; собирайся, укладывай вещи, лиши свои письма, потомъ гаси огонь, гаси огонь!
Но послѣ этого разговора съ самимъ собою онъ не принялся тотчасъ же за дѣло какъ было рѣшено этимъ двойственнымъ Я. Онъ всталъ и началъ безпокойно ходить взадъ и впередъ, останавливаясь по временамъ и глядя на картины развѣшанныя по стѣнамъ.
Нѣкоторые изъ фамильныхъ портретовъ худшаго письма были помѣщены въ комнатѣ отведенной Кенелму. Это была самая старая и самая большая спальня въ домѣ, но ее всегда назначали кому-нибудь изъ холостыхъ гостей, частію потому что при ней не было уборной, что она была далеко отъ другихъ помѣщеній и соединялась только маленькою заднею лѣстницей съ площадкой куда былъ изгнанъ портретъ Арабеллы; частію и потому что въ ней, какъ говорили, являются привидѣнія, а дамы обыкновенно болѣе подвержены суевѣрнымъ страхамъ чѣмъ мущины. Портреты предъ которыми останавливался Кенелмъ принадлежали къ различнымъ временамъ, отъ царствованія Елизаветы до Георга III, ни одинъ изъ нихъ не принадлежалъ кисти знаменитаго живописца и ни одинъ не былъ изображеніемъ предковъ оставившихъ имя въ исторіи; короче, это были такіе портреты какіе часто встрѣчаются въ сельскихъ домахъ сквайровъ хорошихъ фамилій. На большей части портретовъ преобладалъ одинъ общій типъ -- черты ясно обозначенныя и твердыя, выраженіе открытое и честное. Хотя ни одинъ изъ этихъ нѣкогда жившихъ людей не былъ знаменитостью, тѣмъ не менѣе каждый изъ нихъ имѣлъ свою скромную долю участія въ движеніяхъ времени. Вотъ этотъ почтенный человѣкъ въ брыжжахъ и латахъ снарядилъ на свой счетъ корабль противъ Армады; издержки его никогда не были вознаграждены экономнымъ Бурлеемъ и повлекли за собой уменьшеніе его имѣній; онъ не былъ возведенъ даже въ рыцари. Другой джентльменъ, съ короткими волосами свѣсившимися на лобъ, держащій въ одной рукѣ мечъ, въ другой открытую книгу, былъ представителемъ главнаго города своего графства въ Долгомъ Парламентѣ, бился въ войскахъ Кромвеля при Марстонъ Мурѣ, но за сопротивлніе Протектору, когда тотъ велѣлъ "вынести игрушку", {Кромвель, войдя съ солдатами въ Палату Общинъ чтобы силою закрыть Долгій Парламентъ, назвалъ булаву спикера лежавшую на столѣ "шутовскою игрушкой" и сказалъ: "вынести ее вонъ!" Булава эта есть атрибутъ достоинства спикера или предсѣдателя Палаты Общинъ, и кладется предъ нимъ на столѣ, служа знакомъ что палата засѣдаетъ. Если же палата преобразуется въ комитетъ или когда мѣсто спикера занимаетъ кто-нибудь изъ членовъ, то булава снимается и кладется подъ столъ. Старая булава спикера при Кромвелѣ была сломана, расплавлена и продана по распоряженію Палаты, 9то августа 1649 года.} былъ однимъ изъ числа патріотовъ заключенныхъ въ "Адскую яму". Онъ также уменьшилъ свои владѣнія содержа на свой счетъ двухъ конныхъ воиновъ, и кромѣ "Адской ямы" ничего не получилъ за это. Третій, со вкрадчивымъ выраженіемъ въ лицѣ, въ большомъ парикѣ, процвѣталъ въ мирныя времена Карла II; онъ былъ только мировымъ судьей, но его быстрый взглядъ свидѣтельствовалъ что онъ былъ очень дѣятеленъ. Онъ не увеличилъ и не уменьшилъ наслѣдственныхъ владѣній. Четвертый, въ одеждѣ временъ царствованія Вильгельма III, будучи юриспрудентомъ сдѣлалъ нѣкоторыя приращенія къ имѣнію. Вѣроятно онъ былъ хорошимъ юристомъ; подъ портретомъ была подпись: сержантъ закона. Пятый, лейтенантъ арміи, былъ убитъ при Бленгеймѣ; портретъ снятый за годъ до его смерти изображалъ его молодымъ красивымъ мущиной. Портретъ его жены былъ помѣщенъ въ гостиной, потому что онъ былъ писанъ Неллеромъ. Она была тоже красивая особа, и вышла во второй разъ замужъ за лорда котораго разумѣется не было въ фамильной коллекціи. Здѣсь былъ перерывъ въ хронологическомъ порядкѣ, такъ какъ сынъ лейтенанта былъ ребенкомъ; но во времена Георга II появляется другой Траверсъ въ качествѣ губернатора Вестъ-Индской колоніи. Сынъ его принималъ участіе въ различныхъ движеніяхъ вѣка. Онъ представленъ почтеннымъ старикомъ съ сѣдыми волосами и подъ его изображеніемъ подписано: Послѣдователь Веслея. Его наслѣдникомъ заключалась коллекція. Онъ въ морскомъ мундирѣ; портретъ во весь ростъ и одна нога у него деревянная; онъ былъ капитанъ королевскаго флота, и подпись гласитъ что онъ бился подъ начальствомъ Нельсона при Трафалгарѣ. Этотъ портретъ могъ бы занять болѣе почетное мѣсто въ пріемныхъ комнатахъ, еслибы лицо его не было отвратительно безобразно и портретъ не былъ очень дурно сдѣланъ.
-- Теперь я вижу, сказалъ Кенелмъ останавливаясь,-- что побуждало Сесилію Траверсъ говорить о долгѣ какъ о практическомъ интересѣ въ жизни. Эти люди старыхъ временъ жили какъ видно исполняя свой долгъ, а не слѣдуя прогрессу вѣка въ охотѣ за стяжаніемъ, исключая можетъ-быть одного, но вѣдъ тотъ былъ юриспрудентъ. Кенелмъ, встань и слушай меня; каковы бы мы ни были, дѣятельны или лѣнивы, не справедливо ли мое любимое правило что "добрый человѣкъ дѣлаетъ добро тѣмъ что живетъ"? Но для этого онъ долженъ быть гармоніей, а не разладомъ. Кенелмъ, лѣнивая собака, надо укладываться.
Кенелмъ уложилъ свой чемоданъ, наклеилъ на него ярлыкъ съ адресомъ въ Эксмондгамъ, потомъ написалъ слѣдующія три письма:
I.
Маркизѣ Гленальвоне.
"Дорогой другъ и руководительница,-- Болѣе мѣсяца оставлялъ я ваше послѣднее письмо безъ отвѣта. Я не могъ отвѣчать на ваши поздравленія по поводу достиженія мною двадцати одного года. Это событіе есть условная ложь, а вы знаете какъ я избѣгаю всякой лжи и всего условнаго. По правдѣ, я или много моложе двадцати одного года или много старше. Что касается замысловъ на мое спокойствіе чтобъ я сталъ кандидатомъ за ваше графство на слѣдующихъ выборахъ, то я вознамѣрился разрушить ихъ и успѣлъ въ этомъ. Теперь я предпринялъ путешествіе. Отправляясь я намѣревался ограничить его моею родиной. Намѣренія измѣнчивы. Я отправляюсь за границу. Вы будете знать о моемъ мѣстопребываніи. Настоящее письмо я пишу въ домѣ Леопольда Траверса, который, какъ я узналъ отъ его прекрасной дочери, въ родствѣ съ вами; это человѣкъ заслуживающій глубокаго уваженія и искренней любви.
"Нѣтъ, вопреки вашимъ лестнымъ предсказаніямъ, я никогда во всю жизнь не буду ничѣмъ болѣе значительнымъ чѣмъ теперь. Леди Гленальвонъ позволяетъ мнѣ называться ея благодарнымъ другомъ.
"К. Ч."
II.
"Дорогой кузенъ Миверсъ,-- я ѣду за границу и могу имѣть нужду въ деньгахъ, ибо для возбужденія въ себѣ движущей силы я намѣренъ нуждаться въ деньгахъ если смогу. Когда я былъ шестнадцатилѣтнимъ мальчикомъ вы предлагали мнѣ деньги за то чтобы нападать на заслуженныхъ писателей въ газетѣ Londoner. Не дадите ли вы мнѣ денегъ теперь за подобное развитіе великой Новой Идеи нашего поколѣнія состоящей въ томъ что чѣмъ меньше человѣкъ знаетъ о предметѣ тѣмъ онъ больше понимаетъ его? Я предпринимаю путешествіе въ страны которыхъ никогда не видывалъ, буду находиться среди людей о которыхъ никогда ничего не зналъ. Мои произвольныя сужденія о тѣхъ и другихъ будутъ неоцѣненны для газеты Londoner отъ спеціальнаго корреспондента раздѣляющаго ваше уваженіе къ анонимности и который хочетъ на всегда скрыть свое имя. Адресуйте вашъ отвѣтъ въ Кале, poste restante. Вамъ преданный
"К. Ч."
III.
"Дражайшій батюшка,-- Я получилъ ваше письмо здѣсь, откуда уѣзжаю завтра. Простите поспѣшность. Ѣду за границу; буду писать вамъ изъ Кале.
"Леопольдъ Траверсъ мнѣ очень понравился. Въ самомъ дѣлѣ какая устойчивость въ истомъ англійскомъ джентльменѣ! Бросьте его вверхъ или внизъ, куда хотите, онъ всегда станетъ на ноги джентльменомъ. Семейство его состоитъ изъ одной дочери Сесиліи, которая достаточно красива чтобы склонить ко браку всякаго смертнаго кого Децимъ Рочъ не убѣдилъ что безбрачіе есть истинный путь "приближенія къ Ангеламъ". Кромѣ того, это дѣвушка съ которою можно говорить. Даже вы могли бы говорить съ ней. Траверсъ хочетъ выдать ее за очень почтеннаго, красиваго, много обѣщающаго джентльмена, "приличнаго", какъ говорятъ, во всѣхъ отношеніяхъ. Если она выйдетъ за него, она будетъ соперничать съ цвѣтомъ и совершенствомъ свѣтскихъ женщинъ, леди Гленальвонъ. Возвращаю вамъ мой чемоданъ. Деньги назначенныя для опыта почти истощились, но я еще не касался своего ежемѣсячнаго содержанія. Я все еще надѣюсь прожить на него, добывая деньги, если понадобятся еще, въ потѣ лица -- или мозга. Но если представится случай гдѣ понадобятся экстренныя средства, случай въ которомъ они могутъ сдѣлать дѣйствительное добро другому, такое добро которое я почувствую вы бы сами сдѣлали, тогда я обращусь къ вашему банкиру. Но знайте что это будетъ вашъ расходъ, а не мой, и что вамъ получать за него награду въ небесахъ. Дорогой батюшка, какъ съ каждымъ днемъ я все больше уважаю и люблю васъ! Обѣщать что я не сдѣлаю предложенія ни одной дѣвицѣ не обратившись прежде къ вамъ за совѣтомъ! О, милый батюшка, какъ могли вы сомнѣваться въ этомъ? Какъ сомнѣваться что я не могъ бы быть счастливъ съ женой, которую вы не любили бы какъ дочь? Примите мое обѣщаніе какъ священное. Но я бы желалъ чтобы вы потребовали отъ меня чего-нибудь гдѣ повиновеніе не было бы такъ легко, а было бы испытаніемъ. Я бы не могъ повиноваться съ большею радостью еслибы вы потребовали обѣщанія не дѣлать вовсе предложенія ни одной женщинѣ. Но еслибы вы потребовали обѣщанія что я отрекусь отъ разума для безумія любви, и отъ свободы человѣка для рабства мужа, я постарался бы достичь невозможнаго; но я умеръ бы отъ этого усилія! И ты позналъ бы угрызенія которыя тревожатъ сонъ тирановъ... Вашъ любящій сынъ
"К. Ч."