Наши древние писатели не любили попусту описывать красоты природы и восхищаться ими. Может быть, лучше нашего в простоте своего сердца сочувствовали они ей, но, не зная ее законов, все явления приписывали силам сверхъестественным. Потому обращали они внимание только на такие феномены, которые, по их понятию, имели таинственное отношение к жизни народа; описания различных знамений, затмений и т. п. дышат неподдельною поэзиею, украшенные свежим воображением и проникнутые живым сочувствием, то радостью, то боязнью, то сомнением. Напр., Новг. лет., 5: Почя убывати солнця и погыбе все. о великъ страхъ и тьма бысть! и зв ѣ зды быша и м ѣ сяць. и пакы нача прибывати, и въбърз ѣ напълнися, и ради быша ecu no граду; Ипатьевск. лет., 90: въ то же веремя бысть знаменіе въ лун ѣ страшно и дивно: идяше бо луна черезо все небо отъ въстока до запада, изм ѣ няючи образы своя: бысть первое й (вариант: ея в Воскр. сп., II, 59) убываше помалу, дондеже вся погибе, и бысть образъ ея яко скудно, черно (замечательный вариант в Воскр. сп., II, 59: яко сукно чрно) и пакы бысть яко кровава и потом ѣ бысть яко дв ѣ лици имущи, одино зелено, а другое желто, и посред ѣ ея ко два ратьная сѣкущеся мечема, и одиному ею яко кровь идяше из главы, а другому б ѣ ло акы млеко течаше; сему же рекоша старш люд і е: "не благо есть сяково знаменіе, се прообразуеть княжю смерть" -- еже бысть; Пек. лет., 207: тоежъ осени явися знаменіе въ Юрьев ѣ въ Ливонскомъ два м ѣ сяца на небеси в ѣ нощи, и ударились вм ѣ ст ѣ, и одинъ у другова хвостъ отшибъ, и тотъ м ѣ сяцъ отшибеной 'хвостъ при-волокъ къ себ ѣ и знати стало на м ѣ сяцы томъ, как перепояска; Ипатьевск. лет., 7: погибе солнце и бысть яко мѣсяць, его же глаголють нев ѣ гласи: сн ѣ даемо солнце; Соф. вр., I, 158: предъ симъ же временемъ и солнце пременися, и не бысть св ѣ тло, но яко мѣсяць бысть, его же невоѣгласи глаголють сн ѣ даему сущу. Сія же знаменія бываютъ не на добро (языческое предание о съедении солнца и месяца); іbіd., I, 159: и паки солнце безъ лучь сіяше -- по семъ бо крамолы и умертвія быша челов ѣ комъ; іbіd., I, 175: предивно бысть въ Полотьсц 123; и: въ мечт ѣ бываше въ нощи тутенъ (стук, гром подземный шум), стонущь по улицамъ, яко челов ѣ ци рыщущи б ѣ си. Бедствия Игоря, описанные в Сл. о полку Иг., кажутся оправданием зловещего предзнаменования, описанного и в самом слове: тогда Игорь възр ѣ на св ѣ тлое солнце и видь отъ него тьмою вся своя воя прикрыты, и рече Игорь к дружин ѣ своей: брапе и дружино! луцежъ потяту (убиту) быти, неже полонену быти; и у летописца еще яснее, под 1185 г. Ипатьевск. лет., 130: идущимъ же имъ въ Донцю р ѣ кы, въ годъ вечерній, Игорь же возрѣвъ на небо и видь солнце стояще яко мѣсяць, и рече бояромъ своимъ и дружин ѣ своей: видите ли что есть знаменіе се? Они же узр ѣ вше. и видиша ecu и поникоша главами, и рекоша мужи: княже! се есть не на добро знаменіе се. Игорь же рече: братья и дружино! тайны бож і я никтоже не в ѣ сть, а знаменію творець богъ и всему міру своему; а намъ что створить богъ, или на добро, или на наше зло, а то же намъ видити. В каком отношении такие приметы стояли к поучениям пастырей церкви, видно из "Слова о злыхъ дусъхъ" в сборнике XV в. ("Москвитянин", 1844, No 1): Егда ли что ны пути зло створиться, то учнемъ дружин ѣ своей глаголати, почто не вратихомся, а не безл ѣ па ны потка (встреча), не додяше пойти, а мы ся не послушахомъ. о злое наше бузуміе! самахоть (самохотно, своевольно) лишаемся господа и къ поганымъ прилагаемся. Слич. XII слово Кирилла Туровского в Пам. рос. сл. XII в., с. 92 и след {См. об языческом периоде нашей литературы вторую лекцию Шевырева к "Москвитянине" за 1844, No 2.}.
Впрочем, несмотря на ограниченный круг воззрения летописцев на природу, самый язык древний свежестью и живостью впечатлений способствовал живописи природы, напр. Новг. лет., 5: паде мятыль (метель) густъ по земли и по вод ѣ и по хоромомъ. Только в сравнениях представлялся старинным писателям случай описывать природу, но летописцы, когда только не вдаются в тщетное витийство, весьма скупы на сравнения: если и употребляют изредка, то очень краткие, как, напр., Новг. лет., 34: вышли есте аки рыбы на сухо; Ипатьевск. лет., 2: выступиша яко борове велиціи; Соф. вр., I, 225: и сотвориша брань велику, и досѣкошася и до товаровъ; князь же Юрш и Ярославъ вид ѣ вше акы на нив ѣ класы пожинаху; Ист. гос. Рос, VIII, прим. 62: Царь же казанской, яко зміи вынырнувъ изъ хврастія, приде безв ѣ стно гене, в 15 подъ Муромъ. Собственно старинной нашей поэзии принадлежат живописующие природу уподобления, напр. в Др. рос. ст., 167: какъ вьюнъ около ее увивается (сын около матери), проситъ благословеше великое; 128: она по двору идетъ, будто уточка плыветъ. В Краледворск. рук., (с. 34) Ярослав, гонящийся за врагами, сравнивается: іako lew drazlіuі kdіz mu teplu krew sіe uda zrsіetі kehdl nastrsіlen zalowcem zene -- как раздраженный лев, когда удалось ему узреть теплую кровь, подстреленный гонится за ловцом.
Как описанию небесных и других знамений летописцы придавали таинственное значение, так и поэтические украшения, описания природы, живописные уподобления по большей части имели в старину мифологический смысл. Кроме Др. рос. ст. и Сл. о полку Иг., в старину, вероятно, было у нас довольно поэтических произведений, ибо свидетельствуют о том древние памятники; так, в Ипатьевск. лет. (180) упоминается какой-то знаменитый певец Митуса: "Словутьного пъвца Митусу, древлъ за гордость не восхотъвша служити князю Данилу, раздраного акы связаного приведоша". Замечательно, что Даниилу же пели какую-то песнь избавленные им от плена; Ипатьевск. лет., 186--187: "Оттуда же князь Данилъ приде ко Визьнъ и прейде рѣку Наровь, и многи крестьяны отъ илѣнешя избависта, и пѣснь славну пояху има, богу помогшу има". В Сл. о полку Иг., кроме песен и музыки Бояна, упоминаются песни русских жен, готских красных дев, дунайских девиц, немцев, венедицев и пр., приводится песня Ярославны. Но христианское благочестие чуждалось тогда светских песнопений, ибо поэзия связывалась с языческими повериями и древнейшею мифологиею; так, старинный наш поэт Боян в Сл. о полку Иг. называется внуком Велеса или Волоса, в Краледворск. рук. (68--70) упоминаются два славянские поэта язычники, древнейший Люмир, позднейший Забой, и попадается едва ли не поговорка языческая: pіeuce dobra mіluіu bozі -- певца доброго милуют, любят боги. По мнению наших предков, песни столь же противны церкви, как идолослужение; песнопения вменялись в грех, равный идолослужению; так, в одной рукописи 1523 г.: "того ради не подобаеть крестьяномъ игоръ бъсовьски играти иже ее пляс'ба гуд'ба пѣсни бъсовъскыя и жертва идолская и огневи молятся под овии и виламъ (русалкам) и мокоши и симу реглу и перену (Перуну)" и проч. (Опис. рус. и слав. рук. Румянц. муз., Востокова, 229). Песни, наравне с зельем, почитались чародейским средством привораживать; так, в Ипатьевск. лет. (155) Сырьчан, посылая некоторого гудца (поэта, музыканта) в Обезы, говорит: "Володимеръ умерлъ есть, а воротися, брате, пойди въ землю свою; молви же ему моя словеса, пой же ему пѣсни половецюя; оже ти не восхочеть, дай ему поухати зелья, именемъ евшанъ". Поэтические произведения стояли наравне с еретическими книгами, которые еще в XII в. обрекались на сожжение, как видно из вопросов Кирика {Памятники рос. словесности XII в. М., 1821, с. 189.}. В 1410 г. митрополит Фотий убеждает новгородского архиепископа Иоанна в своем послании к нему: "учите, чтобы басней не слушали". Стоглав (1551) кладет зарок на ложные книги: "тех всех еретических книг у себя бы не держали и не чли". В статье о книгах истинных и ложных и о суевериях {Калайдович. Иоанн Ексарх Болгарский, 1824, с. 208--212.} свидетельствуется, что у нас в старину были многие сборники таких ложных книг. Вот замечательнейшее место о суевериях из этой статьи: "сие есть мудроваше тех, ими же отводят от бога и приводят к бесом в пагубу: первая книга Плартолой, рекше Остролог, 2. Острономіа, 3. Землемѣріа, 4. Чаровникъ, в них же суть вся дванадесять опрометных лиц звериных и птичиих, се же есть первое, тело свое хранит мертво, и летает орлом, и ястребом, и вороном и дятлем, рыщут лютым зверем и вепрем диким, волком, летают змием, рыщут рысию и медведем, 5. Громникъ, 6. Молния, 7. Месець окружится, 8. Коледникъ, 9. Меташе, 10. Мысленикъ, 11. Сносудець, 12. Волховникъ, волхвующе птицами и зверми, еже есть храм трещит, ухозвон, воронограй, куроклик, окомиг, огнь бучит, пес воет, мышеписк, мышь порты грызет, жаба воркочет, кошка в окне мышь-ца держит, сон страшен, слепца стретит, изгорит нечто, огнь пищит, искра из огня, кошка мявкает, падет человек, свеща угаснет, конь ржет, вол на вол, поточник различных птиц, пчела, рыбы (вариант: пчела поет, рыба вострепещет), трава шумит (древо о древо скрыпит, лист шумит), сорока пощекочет, дятель, желна, волк воет, гость приидет, стенощелк, лопаточник, волхвования различная". Если, таким образом, самые незначительные явления природы имели встарь такое суеверное значение, то весьма понятно, почему набожные предки наши почитали поэзию делом языческим.
Для объяснения старинных поэтических выражений сличим некоторые пункты этой статьи с соответствующими им местами в Сл. о полку Иг.
1. Тело свое хранит мертво и летает орлом, и ястребом, и вороном, и дятлем, рыщут лютым зверем и вепрем диким, волком. В Сл. о полку Иг. предание о Всеславе-оборотне: скочи отъ нихъ лютымъ зв ѣ ремъ въ плъночи изъ Б ѣ лаграда... скочи влъкомъ до Немеги... а самъ въ ночь влъкомъ рыскаше... великому Хръсови влъкомъ путь прерыскаше. Творительный сравнения есть переход от языческого суеверия к поэтическому украшению: полечю, рече, зегзицею (кукушкою) по Дунаеви. (Игорь) скочи съ него (с коня) босымъ влъкомъ. Коли Игорь соколомъ полет ѣ, тогда Влуръ влъкомъ потече, труся собою студеную росу.
2. Сносудець... сон страшен. Таков в Сл. о полку Иг. мутен сон Святослава. Бояре судят его не к добру, и сам сочинитель Слова связывает этот сон с зловещим затмением, рассматривая оба эти случая несчастными предтечами Игоревой гибели.
3. Воронограй. Зловещие вороны играют большую роль в Сл. о полку Иг.: всю ночь съ вечера босови врани възграяху. Этот воронограй был также предвестником зла, состоя в связи с затмением и сном Святослава.
4. Куроклик. Курий или петуший клик является важным обстоятельством в рассказе о Всеславе, ибо Всеслав должен был из Киева в Тмуторокань рыскать волком до кур, т. е. до петухов. Куроклик или просто куры в старину означало 'полночь, рассвет': и бысть въ четвергъ на ночь поча изнемогати, и яко бысть въ куры, и позна въ соб ѣ духъ изнемогающь ко исходу души (Ипатьевск. лет., 220).
5. Волхвующе птицами и зверьми... трава шумит, сорока пощекочет, дятель, желна, волк воет. Этим обвинительным в суеверии пунктам соответствуют в Сл. о полку Иг. поэтические места, хотя вытекшие из души сочинителя от сочувствия с природой, однако частию не чуждые суеверного убеждения о тайном сношении человеческой участи с предметами неразумной природы: кликну, стукну земля, въшум ѣ трава; ничитъ трава жалощами, а древо с тугою къ земли преклонилось, а галици свою р ѣ чь говоряхуть. Вот как сама природа сочувствует счастию Игоря: тогда врани не граахуть, галици помлъкоша, сорокы не троскоташа, полозію ползоша только; дятлове тектомъ путь къ рѣцѣ кажутъ, солов'іи веселыми пѣсьми св ѣ тъ пов ѣ даютъ. Напротив того, те же животные иначе являются перед войною: щекотъ славш успе, говоръ галичь убуди, тогда и влъци грозу въсрожать по яругамъ. Слич. в "Слове о злыхъ дусъхъ" из сборника XV в. ("Москвитянин", 1844, No 1): Вѣруемъ въ поткы (встречи) и въ дятла и въ вороны и въ синици. Коли гд ѣ хощемъ пойти, которая переди поиграеть, то станемте послушающе, правая ли или л ѣ вая. Уже Кирилл Туровский (Пам. рос. сл. XII в., 95) нападал на эти суеверия, осуждая их заодно с музыкою и поэзиею: "всяка ересь, и веруют в стречю, в чех, в полаз (в Сл. о полку Иг.: полозью, ползоша) и в птичьи грай, ворожю, и еже басни бають и в гусли гудуть".
К этим пяти присовокупляю еще три сличения с Сл. о полку Иг.: одно из летописи и два из сербского Громовника XVI в. {Строев. Описание памятников славяно-рус. лит., 1841, с. 125.}.
6. Не дошедшимъ же воемъ рѣки Сяну, сосѣдшимъ же на поли вооружиться, и бывшу знамешю надъ полкомъ сице: пришедшимъ орломъ и многимъ ворономъ, яко оболоку велику, играющимъ же птицамъ, орломъ же клекъщущимъ и плавающимъ криломы своими и воспрометающимѣся на воздусѣ, якоже иногда и николи же не б ѣ; и се знаменіе на добро бысть (Ипатьевск. лет., 183, под 1249 г.). В Сл. о полку Иг. другое знамение было орлами не на добро: орли клектомъ на кости зв ѣ ри зовутъ.
7. Ащель магла (мгла) низу паде, то рать (рать, война) многа будетъ (Громовник). В Сл. о полку Иг. перед битвою: мъгла поля покрыла, щекотъ слав г іи успѣ; пороси (прах, туманы) поля прикрываютъ.
8. Ащель потутнитъ (застучит), то прьменеше кнезомъ и страни той мятежь (Громовник). В Сл. о полку Иг.: земля тутнетъ, кликну, стукну земля, въшум ѣ трава. В Мамаевом побоище Димитрий с Волынцем слушают землю.
Кроме поэзии, символическое значение природы входило в юридические отношения; напр., символ соломы в Ипатьевск. лет., 218: посемъ же посла Володимеръ слугу своего, доброго, в ѣ рного, именемъ Рачтьшю, ко брату своему Мьстиславу, тако река: "молви брату моему: прислалъ, рци, ко мн ѣ сыновець мой Юрьи, просить у мене Берестья, азъ же ему не далъ ни города, ни села, а ты, рци, не давай ничегоже", и вземъ соломы въ руку отъ постеля своеѣ, рече: "хотя быхъ ти, рци, братъ мой, тотъ вехоть соломы далъ, того не давай по моемъ живот ѣ никомуже". Такой юридический обычай существовал в древнем немецком праве, см.: Гримм. Deutsche Rechtsalterthümer, 1828, с. 121.
К существам одушевленным, к зверям, птицам, гадам, разумеется, еще большее питалось в старину сочувствие, нежели к природе неодушевленной. Одаренные свободным движением и многоразличными голосами животные казались человеку как бы товарищами и соучастниками одной общей жизни в противоположность царству растительному, в безгласной тишине покоящемуся. Особенно для выражения разнообразных криков их богаты были наши предки словами, которые теперь, по хладнокровию нашему к природе, более и более теряются; напр., ворон: врани граяхуть (Сл. о полку Иг.); воронограй -- в статье о книгах исторических и ложных у Калайдовича (Иоанн Екс. Болг., 211); гусь: гусь кокочет (Сборн. 1754 г. в Опис. Рум. муз., Востоков, 551); жаба: жаба воркочетъ, у Калайдовича (іbіd.); зверь: (Соловей-разбойник) а втретьи зрявкаетъ по звѣриному (Др. рос. ст., 353); ласточка: и отъ ластовицѣ не в ѣ роуеши ли, аже у теб ѣ щьбьчеть вьсе л ѣ то зѣло красьн ѣ? Приклади (о въстании (Иоанн Екс. Болг., Калайдович, 137); лисица: лисицы брешутъ (Сл. о полку Иг.); медведь: чреваты жены медведю хлеб дают из руки, да рыкнет, девица будет (Сбор. 1754 г. у Востокова, іbіd., 552); орел: орли клектомъ на кости зв ѣ ри зовутъ (Сл. о полку Иг.); орломъ же клекъщущимъ (Ипатьевск. лет., 183); сорока: а не сорокы втроскоташа; сорокы не троскоташа (Сл. о полку Иг.); сорока пощекочетъ (в статье о книгах исторических и ложных у Калайдовича, 211); утка: утица крякнет (Сборн. 1754 г. у Востокова, іbіd., 551).
Не одна человеку подобная наружность животных, блистание глаз, соразмерная полнота и красота членов привлекали к ним, но и замечаемые в них побуждения и желания, способности, страсти и страдания; так что первобытной простодушной фантазии было легко представить себе животное говорящим и действующим человечески {Grіmm. Reіnhart Fuchs.}. Пенье птиц в средние века называлось языком латинским, как всякий непонятный язык латинским или волошским. У нас в Сл. о полку Иг.: говоръ галичь, галици свою р ѣ чь говоряхуть; в похвальном слове Донскому: сладкоглаголивая ластовица; в Др. рос. ст. (208): говорить черный воронъ и пр. Таков естественный переход от первобытного, воззрения на природу к басне о животных (thіer-fabel). Как язык дает предметам бездушным и отвлеченным род, так и поэзия приписывает животным различные похождения и истории. В древнейшей басне предметы неодушевленные отличаются от животных: не говорят и не действуют. Так, в чешской басне "О lіsce а о cbânu" {Ганкa. Starobylâ sklédânіe, 1817, т. 1, с. 202--206.} -- О лисе и жбане, или горшке (первой четверти XIV в.), лиса говорит и хлопочет, а горшку нельзя было молвить, ибо из глины был слеплен: "cbânu lze mluwіtі nebësse, nebo z hlіny sіepen bësse". Даже между животными наблюдается замечательное различие: малые не столь удобны для басни, ибо менее выказывается их характер, впрочем, не без исключений: стрекоза или муравей играют побочные роли. Также и птицы должны уступить право первенства млекопитающим, ибо они менее схожи с нами и, обладая полетом, действуют не в той области, где мы с зверьми. Притом и из зверей обыкновенно выступают в народной басне своеземные; иноземные далеки и чужды фантазии. Главными действующими лицами в немецкой древней басне лиса, волк и царь медведь {Есть весьма любопытная лужицкая песня о животных "Zwjerіna", в которой между прочими животными первую роль играют волк и лиса, см: Haupturіd Sсhmaler. Volkslіeder der Wenden, 1841, т. 1, с. 116.}. Лиса по цвету шерсти красный зверь: потому der rôte Reіnhart (Reіnh., 284. 1463); le gorpіl, rous ot le poll conme Renart (Ren., 101); le rous (ros Ren., 463) и пр. У нас в Др. рос. ст., 383: какъ бы русая лиса голову клонила, пошла-то Чорилья къ заутрени. Замечательно, что красный цвет выражает понятие о злобе и неверности, приписываемых лисе: ze rôt (Reіnh., 284) значит zu base, treulos {Grіmm. Reіnharl Fuchs, XXX; Gоulіanоf. Archéologіe Eguptіenne, т. III, с. 444. Слич. ниже.}. Любопытно заметить, что у нас в Шенкурском уезде красной, равно как и дикой, значит глупый, дурак' {"Отечественные записки" за 1844 г., No 2.}. Слич. в Краледворск. рук., 74: і pozrsіesta lіsіma zrakoma; tudі speі lіsіmі skokі. Из Новгорода почти по всей России распространилось прозвище человеку хитрому Лиса Патрикеевна; такое воспоминание оставил по себе князь Патрикий с 1384 г., см. Ист. гос. Рос, V, с. 92 {Ходаковский. Отрывок из путешествия по России, в "Рус. историч. сборн.", 1839, т. III, кн. 2.}. Пословицы предостерегают от красных или рыжих: nombre roxo y hembra barbuda de lіxos los sabuda; ro thbart nіe gut wart. Даже есть глагол лисить вм. хитрить, лукавить. Волк называется серым; в Сл. о полку Иг.: сами скачуть, акы сѣрыивлъц и въ пол ѣ. Уже у греческих поэтов он яоЯдос (Hymn, іn Vener., 70), в Renart называется он le chanu, в Reіnardus: с an и s et absque fіde (3, 100); клянется он per сапо s hosce senіles (I, 375), per caput hoc с an и m (l, 693), потому он называется также senex, senіor и с этим в связи стоят многие обстоятельства басни. Едва ли справедлив Пушкин, назвав волка в поэме "Руслан и Людмила" бурым, а не серым: в темнице там царевна тужит, а бурый волк ей верно служит. Притом и верность нейдет волку, вору и разбойнику, что уже видно из самого производства; волк по-санскр. vrkas, по-зенд. vëh rkô {Bopp. Vergl. Gram., с. 175.}, переходит в altn. vargr. lupus, latro, exsul, в ags. vearh furcіfer, в ahd ware exsul, sceleratus, и в слав. враг, означающее не только неприятеля, но и убийцу, и дьявола {Grіmm. Reіnh. f.}. Мы переносим от человека к волку глаголы резать, зарезать и обыкновенно употребляем их вм. растерзать когтями. Слич. в Др. рос. ст. (354) брань: а ты волчья сыть. В старину, кажется, назывался у нас волк лютым зверем; в Сл. о полку Иг. (Всеслав): скочи отъ нихъ лютымъ звѣремъ въ плъночи, -- и вскоре за тем: а самъ въ ночь влъкомъ рыскаше. Мономах в своем поучении, говоря об охоте на различных зверей, о волках не упоминает, зато говорит: лютый зверь ко мне скочил на бедры и конь со мною поверже. Слич. в Др. рос. ст., 139: а другой сл ѣ дъ лютого звѣря. Замечательно, что наше лютый переходит в литовск. lutas, означающее льва {Ейхгоф. Paraі, des lang. de l'Eur. et de l'Inde.}, а литовск. lutas и лат. lupus оба происходят от санскр. корня lu -- scіndere, vellere. Волк выходит на добычу ночною порою (ἀμψιλύκη νύς, y Гомера); по-литовски zwërіs (зверь) преимущественно называется волк, отсюда звезда hesperus именуется zwërіnnë. С восходом этой звезды по литовскому преданию зв ѣ рь или волк выходит на лов. Слич. чешск.: zwëfenіce, zwіfetnіce -- hesperus; в том же значении попадается зв ѣ ряница в одном старинном западнорусском переводе Иова (с. 38, 32). В старину волку приписывали особенную быстроту и стремительность; в Сл. о полку Иг.: (Игорь) връжеся на бръзъ комонь и скочи с него босымъ влъком; коли Игорь соколомъ полет ѣ, тогда Влуръ вълкомъ потече {Донесение Прейса в "Журн. Мин. нар. просв.", 1841, февраль.}. В басне первое, в подражание быту общественному, человеческое учреждение есть царская власть. В древнейших преданиях орел называется уже царем или -- где ему придают женский род -- царицею: οιωνών βασιλεύς, Aeschyl, Agam., 113 (Wellauer); αιετός -- άρχος οιωνών, Pind., Pyth., 1, 18; οιωνών βασιλήα δίδυμον, Pind., 01., 13, 30 -- орел -- царь птиц, птица Юпитера, царя богов. Не столь высокой древности достигает царствование льва; древнейшее свидетельство о нем у Оппиана и Элиана. У нас в старину и теперь в суеверных обрядах эпитет царь происходит от воззрения мифологического, а не эпического: царь-огонь, царь-водица употребляются в языческих обрядах как очистители {Ходаковский. Отрывок из путешествия по России.-- "Рус. историч. сборн.", 1839, т. III, кн. 2; Снегирев. Русские простонародные праздники и обряды, т. IV, с. 22.}. Вероятно, этот обычай стоит в связи с судебным испытанием огнем и водою, встречающимся уже в Суде Любуши, в коем эти царственные очистительные стихии называются plamen praudozuesten -- ignis juris nuntius, zuatocudna uoda -- sancte purgans aqua {Шафарик и Палацкий. Dіe aіt. Denkm. d. böhm. Spr., с. 41, 99.}.
Наша старина не оставила нам басенного эпоса, спокойного эпического рассказа о подвигах животных. Только там и сям мелькают недосказанные намеки на какие-то полуизгладившиеся предания, то в поэтическом сравнении, то в метафоре. Что же касается до змиев-чародеев, оборотней, вещих воронов и т. п., то они уже выступают из области басни, примыкая к мифологическим верованиям и составляя, так называемое, чудесное в наших старинных эпических песнях. Русские народные сказки о волке и лисице, о куре и льстивой лисице, о белой кошке, о медведе -- медном зубе, о Ерше Ершовиче и др. предлагают богатый материал для рассуждения о народной басне. В некоторых, напр. в сказке о Ерше Ершовиче, видны живые исторические следы4.
Так как мирское поэтическое одушевление наших предков питалось мифологиею, потому надобно показать связь оной с произведениями искусства и с художественною жизнию народа. Привожу из Густинского списка XVII в. О идолах русских (Ипатьевск. лет., 256--257):
"Здѣ нѣчто скажемъ о богахъ русскихъ, не яко достойни суть воспоминанія, но да увидимъ, каковою слѣпотою тогда діаволъ пом-рачилъ бяше человъки и въ таковое безуміе приведе, яко нетокмо не знаху истиннаго бога, но еще приведе ихъ въ се, яко и худымъ и бездушнымъ вещемъ и стихіямъ богоподобную честь воздаваху. Во-первых, Перконосъ, си естъ Перунъ, бяше у нихъ старѣйшый богъ, созданъ на подобіе человѣче, ему же въ рукахъ бяше камень многоцѣнный аки огнь, ему же яко богу жертву приношаху и огонь неугасающій зъ дубового древія {О дубе см. с. 245--246.} непрестанно паляху; аще ли бы случилося за нерадъніемъ служащего іерея, когда сему огню угаснути, такового іерея безъ всякого извѣта и милости убиваху. Вторый Волосъ, богъ скотій, бяше у нихъ во великой чести. Третій -- Позвиздъ, ляхи его нарицаху Похвистъ; сего вѣрили быти бога аеру, си естъ воздуху, а иныи погоды и непогоды, иныи его вихромъ нарицаху, и сему Позвизду, или вихру {О ветрах см. с. 248.}, яко богу кланяющеся моляхуся. Четвертый-Ладо (си есть Pluton), богъ пекелный; сего вѣрили быти богомъ женитвы, веселія, утѣшенія и всякого благополучія, якоже еллины Бахуса; сему жертвы приношаху хотящіи женитися, дабы его помощію бракъ добрый и любовный былъ. Сего Ладона, бѣса, по нъкакихъ странахъ и донынѣ на крестинахъ и на брацѣхъ величаютъ, поюще своя нѣкія пѣсни и руками о руки или о столъ плещуще: -- "Ладо, Ладо",-- приплетающе пѣсни своя многажды поминаютъ. Пятый -- Купало, якоже мню, бяше богъ обилія, якоже у еллинъ Цересъ, ему же безумные за обиліе благодареніе приношаху въ то время, егда имяше настати жатва. Сему Купалу, бѣсу, еще и донынѣ по нѣкоихъ странахъ безумный память совершаютъ, наченше июня 25 дня, в навечеріе рождества Іоанна Предтечи, даже до жатвы и далѣй, сицевымъ образомъ: съ вечера собираются простая чадъ, обоего полу, и соплетаютъ себѣ вѣнцы изъ ядомого зелія или коренія и препоясавшеся быліемъ возгнѣтаютъ огнь {О мифологическом значении огня в связи с очищением см. с. 270--271.}, инде же поставляютъ зеленую вѣтвь и емшеся за руцѣ около обращаются окрестъ оного огня, поюще своя пѣсни, преплетающе Купаломъ; потомъ презъ оный огонь прескакуютъ, оному бѣсу жертву себе приносяще. Шестый -- Коляда, ему же празникъ прескверный бяше декаврія 24. Сего ради и нынѣ, аще и благодать рождествомъ Христовымъ осія насъ и идолы погибоша, но единаче діяволъ еще и доселѣ во безум-ныхъ память свою удержа: сему бѣсу въ память простая чадъ сходятся въ навечеріе рождества Христова и поютъ пѣсни нѣкія, въ нихъ же аще и о рождествѣ Христовомъ поминаютъ, но боліе Коляду бѣса величаютъ. И негодѣ бысть безумнымъ людемъ сихъ боговъ: не довъряху бо имъ, ниже смѣяху положити на нихъ совершенную надежду и въ лѣпоту не бысть бо на кого уповати, но имѣяху еще и болѣй боговъ, си естъ, Хорса { Хорс -- солнце, см. донесение Прейса в "Журн. Мин. нар. просв.", 1841, февраль.}, Дажбога, Стрибога {См. с. 221 о значении обоих сих названий.}, Семаргла {Это слово надобно разложить на два, см.: Востоков. Опис. рус. и слав. рукоп. Рум. музея, с. 228: и в сима и в рьгла. }, Мокоша, иныи же кладяземъ, езеромъ, рощеніямъ {Слич. Прав. церк. в "Рус. дост.", т. I, с. 94: еже жруть бесомъ и болотомъ и колодяземъ. См. также выше с. 245--247.} жертвы приношаху. Отъ сихъ единому нѣкоему богу на жертву людей топяху, ему же и донынѣ по нѣкоихъ странахъ безумный память творятъ; во день пресвѣтлого воскресенія Христова собравшеся юніи и играюще вметаютъ человѣка въ воду, и бываетъ иногда дѣйствомъ тыхъ боговъ си естъ бѣсовъ, яко вометаемыи во воду или о древо или о камень въ водѣ разбиваются и умираютъ или утопаютъ; по иныхъ же странахъ не вкидаютъ въ воду, но токмо водою обливаютъ, но единаче тому же бъсу жертву сотворяютъ".
Из этой чрезвычайно любопытной статьи извлекаются следующие выводы:
1) Сличив это место с Нестеровым описанием идолов, видим, что до XVII в. не только не утратилось в народе предание о богах языческих, но даже неразрывно связалось с суеверными обычаями и с поэзиею.
2) Наши старинные писатели сравнивали свою мифологию с древ-неклассическою и тем придавали своим божествам эстетический колорит греческих. Это велось от XII в., ибо в глоссах Mater verborum славянские божества переводятся греко-римскими. В старину языческое соединялось с эллинским, напр. в Правиле митрополита Кирилла (XIII в.): "пакы же оувѣдъхомъ бесовьская кще дьржаще шбычая треклятыхъ клинъ въ божествьныя праздьникы позоры нѣкакы бесовьскыя творити" (Русские достопамятности, т. 1, с. 114).
3) Согласно с свидетельством предложенной статьи, до сих пор находим мы в наших песнях, как непонятные архаизмы, мифологические воспоминания, а именно: а) Лада: в одной старинной песне: у меня Ладо змея скороспел; в другой: не утай, молодое, да что перва Лада? ой, дид и Ладо! да что перва Лада? -- как перва-то Лада, золот с руки перстень и пр. {Сахаров. Сказания русского народа.}. В глоссах Mater verborum: l ad a, uenus, dea libidinis, cytherea, отсюда ladni, nitens, serenum. Слич. з Суде Любуши, 48: οί Sasaui ladni (от Сазавы ладны), значит 'чистый, быстрый' -- эпитет реки; отсюда Лада имя рек и источников, напр. в Польше, в Псковск. губ. приток Великой и др. {Ходаковский думает и Ладогу производить от Лады, см. "Рус. история, сборн.", т. III, кн. 2.} Ладный значит и вообще прекрасный; в чешск. псалт. XIV в. (Пс. 92, 1) décor переводится словом ladnost {Шафарик и Палацкий. Dіe aіt. Denkm. d. böbm. Spr., с. 52. 4 Снегирев. Русск. простонар. праздники и обряды, вып. IV, с. 45.}. Таким образом, мы постоянно видим, что понятия о прекрасном выражаются словами от корней значения языческого и недоброго. Вероятно, и музыкальный лад ведет свою историю от Лады, б) Купало: согласно с свидетельством текста также сохранился в песнях, соединяясь с Иваном: Купало на Ивана, купался Иван, та в воду упав. Замечательно, что в одной купальской песне Купало присовокупляется к слову Див: ходили дивочки коло мареночки, коло дива -- купалы {"Русск. историч. сборы.", 1838, т. III, кн. I, с. 118.}. Мифологическое существо Див попадается в Сл. о полку Иг.: дивъ кличетъ връху древа, велить послуишти земли незнаем &# 1123;. От Купалы название растения, купальница (лютик, ranunculus acrіs) {Карамзин. Ист. гос. Рос, т. I, с. 90.}: Купальницею же именуется и день св. Агриппины, 23 июня. в) Коляда -- напр., в одной колядской песне: Коляда, Ко ляда! пришла Коляда накануне рождества; мы ходили, мы искали Коляду святую и пр.; в другой колядской песне воспевается языческое жертвоприношение {Снегирев. Русск. простонар. праздники и обряды, вып. II, с. 68--69.}, совершаемое под песни Коляде. г) Поклонение водам сохранилось в песенном припеве: Дунай мой, Дунай, Силиванович Дунай {"Slàwa Bohynë", с. 10--21.}. Слич. в Сл. о полку Иг.: полечю, рече, зегзицею по Дунаевы, омочу бебрянъ рукавъ в Каял ѣ рѣц ѣ. На потоплении в жертву водам основывается все старинное наше стихотворение "Садков корабль стал на море" (Др. рос. ст.. 337). д) Исчисляя остатки язычества в песенных припевах, почитаю не лишним обратить внимание на остроумную догадку Коллара, который в святочной припевке слава, напр.: идет кузнец из кузницы -- слава -- видит существо мифологическое {Востоков. Описание рус. и слав, рукописей Румянц. музея, 1842, с. 551--552.}.
4) В связи с древним язычеством стоят суеверные обряды. Некоторые из них доселе сохранили характер чародейства и ворожбы, другие, потеряв свое первобытное значение, перешли в народные игры. Игры, наравне с поэзиею и ворожбою, почитались языческою забавою и предавались проклятию, напр. в Сборнике 1754 г. (в Рум. муз. {Востоков. Описание рус. и слав, рукописей Румянц. музея, 1842, с. 551--552.}): "аще золото хоронит или жмурками играют или под дверию и окном слушают, или лица свои сажами марают, или трепицами главу свою мочат, или жгутами биются, и в гусли и домры и сопели и в бубны и ленки шахматами и зернию и картами... или гром слыша валяются, или жаворонка, или на ростанех слушают, или снег полют... или сапоги мечют за ворота", и пр.; далее следуют приметы, как в вышеприведенной статье о суевериях, напр.: "и море дичится и ветры сухие или мокрые тянут", и т. п. В песне "И я золото хороню" мифологический архаизм: "в коей руке былица, змеиные крылица?".
В летописях и в древней поэзии нашей весьма любопытно обратить внимание на отношение некоторых языческих поверий к христианству. Так, в "Соф. вр." (т. I, с. 164--165) говорят волхвы: "Вѣдаемъ како есть человѣкъ сътворенъ... Богъ мывся отреся вет-хемъ, и сверже съ небеси на землю; и распръся сотона съ богомъ, кому въ нем створити человѣка? и сътвори д1яволъ человѣка, а богъ душу вложи въ онь; тъмъ же аще умреть человѣкъ въ землю идеть тѣло, а душа къ богу"; іbіd., с. 166, говорит кудесник новгородцу христианину: "Бози наши живуть въ безднъ, суть же образомъ черни и крилати, и хвосты имуще; въсходять же и подъ небо, слушающее вашихъ боговъ, ваши бо бози на небесъхъ суть, и аще кто умреть отъ вашихъ людей, то възносимъ есть на небо; аще ли кто отъ нашихъ людей умираеть, то носимъ есть нашимъ богомъ въ бездну". Таким образом, уже в древнейших легендах языческие божества перешли в демонов. Замечателен архаизм в употреблении слова боги {Касторский. Начертание славянской мифологии, 1841.}, напр. в Др. рос. ст. (с. 405): а и теща къ об ѣ дни пошла -- что идетъ по-малешеньку, ступаетъ потихошеньку, съ ноги на ногу поступываетъ, на башмачки посматриваетъ, чеботы накалачиваетъ. Всѣ боги теща прошла, а зашедъ-то Никол ѣ челомъ, а Никол ѣ Мясницкому. Отношение христианства к искусству в Др. рос. ст., 341--342:
И развалялся Садко, и пьянъ онъ сталъ,
и уснулъ Садко купецъ, богатый гость;
а во снѣ пришелъ святитель Николай къ нему,
говоритъ ему таковы рѣчи:
гой еси ты, Садко купецъ, богатой гость!
а рви ты свои струны золоты,
и бросай ты гусли звончаты,
разплясался у тебя Царь морской:
а сине море всколебалося,
а и быстры рѣки разливалися,
топятъ много бусы, корабли,
топятъ души напрасные
того народу православного.
А и тутъ Садко купецъ, богатый гость
Изорвалъ онъ струны золоты,
и бросаетъ гусли звончаты;
перестал Царь морской скакать и плясать:
утихло море синее,
утихли рѣки быстрые.
Таким образом, искусство жертвуется чувству религиозному, предписывающему добродетель. И у нас, как в Западной Европе, к чудесному языческому присовокупилось христианское.