Катастрофа.
Малыя Гечитонскія скачки были въ полномъ разгарѣ. Всюду веселье било ключемъ. Былъ превосходный яркій день. Солнце сіяло во всемъ своемъ великолѣпіи съ безоблачнаго неба. Пестрые флаги, развѣвавшіеся на козлахъ экипажей и на верхушкахъ палатокъ, отливали всѣми цвѣтами радуги; старые, заслуженные значки, неподвижно повисшіе въ воздухѣ, казались какъ будто обновленными и помолодѣвшими. Потускнѣвшая позолота сверкала на солнцѣ; старая пожелтѣвшая парусина тента, подъ которымъ публика укрывалась отъ зноя, сіяла снѣжною бѣлизною, и даже лохмотья нищихъ имѣли такой поэтическій видъ, что зритель, забывая чувство жалости, невольно любовался столь живописной нищетой.
Это была одна изъ тѣхъ сценъ, полныхъ свѣта, жизни и движенія, которыя приводятъ васъ въ восторгъ. Когда зрѣніе утомлялось этимъ свѣтомъ и блескомъ, а слухъ -- несмолкаемыми криками и шумомъ, стоило только остановить взглядъ на любой группѣ людей, и глазъ отдыхалъ при видѣ ихъ оживленныхъ, сіяющихъ лицъ, а ухо успокоивалось въ общемъ, сливавшемся воедино веселомъ, радостномъ гулѣ. Загорѣлыя личики полуголыхъ цыганятъ придавали какую-то особую прелесть этой картинѣ. Пріятно было смотрѣть на курчавыя головки этихъ дѣтей, на ихъ смуглое, обоженное солнцемъ тѣло и знать, что они всю свою жизнь изо дня въ день проводятъ на воздухѣ, что это настоящія дѣти, живущія настоящею дѣтскою жизнью, что если подушка ихъ и бываетъ ной разъ сыра, то не отъ слезъ, а отъ небесной росы, что тѣло этихъ дѣвочекъ развивается свободно, не претерпѣвая бездѣльныхъ мукъ, на которыя чудовищныя, противоестественный обычай обрекаетъ ихъ полъ въ цивилизованныхъ расахъ, что если эти дѣти живутъ, перебиваясь со дня на день и не зная, будутъ ли они сыты завтра, зато надъ ихъ головами колышутся вѣтви деревьевъ, а не торчатъ рычаги тѣхъ страшныхъ машинъ, которыя дѣлаютъ изъ дѣтей стариковъ, прежде чѣмъ они узнаютъ, что такое дѣтство, которыя надѣляютъ ихъ всѣми старческими болѣзнями и немощами, но не даютъ имъ единственной привилегіи старости, надежды на близкое избавленіе въ смерти. Да, лучше было бы, еслибы розсказни нашихъ старушекъ-нянюшекъ были правдой, лучше было бы, если бы цыгане дѣйствительно воровали нашихъ дѣтей, хотя бы цѣлыми дюжинами.
Скачка на большой призъ только что кончилась, и толпа, хлынувшая со всѣхъ сторонъ сплошною стѣною на оцѣпленную веревкой площадку, придала еще болѣе жизни и безъ того оживленной картинѣ. Одни торопливо проталкивались впередъ, чтобы хорошенько разсмотрѣть лошадь, взявшую призъ; другіе метались, какъ угорѣлые, разыскивая свои экипажи, кучера которыхъ тоже постарались пріискать себѣ мѣстечко получше. Тутъ кучка зрителей тѣснилась вокругъ стола, гдѣ шла оживленная игра въ кости, наблюдая, какъ обчищаютъ какого-то зеленаго новичка, тамъ подвизался другой аферистъ со своими переряженными помощниками. Одинъ изъ нихъ былъ одѣтъ солиднымъ джентльменомъ въ очкахъ, другой -- франтомъ въ щегольской шляпѣ и съ моноклемь, третій -- зажиточнымъ фермеромъ, съ перекинутымъ на руку планамъ и туго набитымъ кожанымъ портфелемъ подъ мышкой; остальные, съ огромными бичами въ рукахъ, изображали простаковъ-фермеровъ, пріѣхавшихъ на собственныхъ лошадяхъ полюбоваться интереснымъ зрѣлищемъ. Всѣ они громко болтали и непринужденно смѣялись, дѣлая видъ, что отъ души веселятся, но быстрый, тревожный взглядъ, которымъ они обмѣнивались при приближеніи каждаго новаго лица, какъ будто спрашивая другъ друга, не будетъ ли этотъ подходящимъ субъектомъ, яснѣе словъ свидѣтельствовалъ о томъ, кто были эти господа, не говоря уже объ ихъ воровскихъ рожахъ, которыя, несмотря на ихъ приличное платье и бѣлоснѣжныя манишки, такъ и кидались въ глаза. Въ одномъ мѣстѣ толпа, окружила тѣснымъ кольцомъ странствующаго акробата съ его шумнымъ оркестромъ; въ другомъ -- съ интересомъ слѣдили за исходомъ классической игры, извѣстной подъ названіемъ "боя быковъ". Чревовѣщатели вели безконечные діалоги со своими деревянными куклами; ворожеи выбивались изъ силъ, пытаясь угомонить своихъ не кстати расходившихся ребятишекъ, и всѣ эти и многіе другіе артисты соперничали между собою изъ-за того, кто стяжаетъ больше славы или, вѣрнѣе, кто привлечетъ большее вниманіе публики. Палатки съ прохладительными и иными напитками были набиты биткомъ; въ экипажахъ, гдѣ началась распаковка корзинъ съ провизіей, слышались звонъ стакановъ, стукъ вилокъ и ножей и хлопанье пробокъ. Глаза, и раньше блестѣвшіе оживленіемъ, начинали разгораться. Карманные воришки подсчитывали добытый ими въ потѣ лица заработокъ этого прибыльнаго дни. Вниманіе, еще недавно всецѣло прикованное къ скачкамъ, теперь разбѣгалось, останавливаясь на тысячѣ предметовъ. Куда ни взглянешь, всюду живописныя группы: смѣющіяся, веселыя лица, люди, оживленно болтающіе между собой, нищіе, просящіе милостыни, игроки, поглощенные игрой, пляшущіе, ряженые, и прочая, и прочая.
Игорные дома-бараки больше всего бросались въ глаза своею роскошью, своими великолѣпными, пушистыми коврами или малиновыми полосатыми драпировками, своими цвѣтами и ливрейными лакеями. Тутъ былъ и "Клубъ Иностранцевъ", и "Сентъ-Джемскій", и "Атенеумъ", и "Гемптонскій" клубы, и множество другихъ съ самыми разнообразными названіями къ услугамъ любителей рулетки, ландскнехта и прочихъ азартныхъ игръ. Войдемъ и мы въ одинъ изъ этихъ бараковъ.
Это самый большой изъ нихъ, по въ немъ всего три игорныхъ стола. Народу здѣсь столько, что приходится отвоевывать каждый свой шагъ. Жара стоитъ невыносимая, несмотря на то, что уголъ парусины, замѣняющій крышу, откинутъ, и обѣ двери (одна для входящей, другая для выходящей публики) растворены настежъ. За исключеніемъ лихорадочныхъ лицъ двухъ-трехъ человѣкъ, которые стоятъ у столовъ со свертками полукронъ и совереновъ, зажатыми въ лѣвой рукѣ, и ставятъ при каждомъ новомъ оборотѣ колеса новую ставку съ озабоченнымъ видомъ, свидѣтельствующимъ о томъ, что и сегодня, и вчера, и вообще всѣ дни своей жизни они были заняты исключительно однимъ этимъ дѣломъ, здѣсь нѣтъ почти ни одного сколько-нибудь замѣтнаго лица. Большинство публики составляетъ молодежь, явившаяся на скачки повеселиться. Очевидно, всѣ эти молодые люди забрели сюда просто изъ любопытства; если кто изъ нихъ и играетъ, то ставитъ самыя незначительныя суммы и притомъ съ полнымъ равнодушіемъ какъ къ выигрышу, такъ и къ проигрышу. Впрочемъ, есть тутъ два субъекта, которые, въ качествѣ яркихъ представителей извѣстнаго типа, заслуживаютъ нѣкоторое вниманіе.
Одинъ изъ нихъ, человѣкъ лѣтъ пятидесяти шести или восьми, сидитъ на стулѣ у самаго входа, опираясь обѣими руками на набалдашникъ своей палки и подбородкомъ на руки. Это толстякъ огромнаго роста, одѣтый въ наглухо застегнутый зеленоватый камзолъ, который дѣлаетъ еще массивнѣе его и безъ того тяжеловѣсную фигуру. На немъ темныя короткія панталоны и штиблеты, бѣлый галстухъ на шеѣ, а на головѣ широкополая бѣлая шляпа. Среди непрерывнаго движенія и несмолкаемаго гула голосовъ онъ сидитъ молча и совершенно неподвижно, не видя снующаго мимо народа, ничего не слыша и не замѣчая, что происходитъ вокругъ него. Лишь иногда, да и то очень рѣдко, онъ киваетъ слегка головой кому-нибудь изъ проходящихъ или дѣлаетъ знакъ слугѣ, когда его требуютъ у того или другого стола; но въ слѣдующую затѣмъ минуту принимаетъ свое прежнее неподвижное положеніе. Быть можетъ, это просто какой-нибудь глухой старикашка, присѣвшій здѣсь отдохнуть, или человѣкъ, поджидающій своего замѣшкавшагося друга и думающій только о томъ, долго ли ему еще придется прождать? Быть можетъ, это безногій калѣка, прикованный къ одному мѣсту, или человѣкъ, накурившійся опіума? Публика, проходя мимо него, оборачивается, чтобы взглянуть на него, но онъ сидитъ, не поднимая глазъ и ни единымъ жестомъ не выражая, что онъ что-нибудь видитъ или слышитъ. Когда ему случается пошевелиться, это выходитъ такъ же странно, какъ если бы зашевелилось каменное изваяніе, на которое онъ и дѣйствительно походитъ, какъ двѣ капли воды. Тѣмъ не менѣе въ публикѣ нѣтъ ни одного человѣка, котораго бы не замѣтилъ этотъ субъектъ; ни одно движеніе, ни одно слово за игорными столами не ускользаетъ отъ его вниманія; онъ знаетъ въ лицо каждаго игрока, запоминаетъ, кто выигралъ и кто проигралъ. Этотъ субъектъ -- хозяинъ игорнаго дома.
Другой -- крупье за столомъ у рулетки. Онъ кажется лѣтъ на десять моложе перваго. Это тоже здоровый коренастый дѣтина. Нижняя губа у него нѣсколько выдвинута впередъ,-- вѣроятно, вслѣдствіе привычки постоянно считать про себя; лицо его можно назвать скорѣе привлекательнымъ, чѣмъ непріятнымъ. Онъ стоитъ безъ сюртука, такъ какъ въ баракѣ невыносимо душно и жарко; на столѣ передъ нимъ лежитъ порядочная кучка золотыхъ кронъ и полу кронъ, и записная книжка съ карандашемъ. Здѣсь идетъ непрерывная игра. Человѣкъ двадцать ставятъ разомъ. На обязанности крупье лежитъ вертѣть колесо у рулетки, слѣдить за ставками и за проигрышами; онъ же уплачиваетъ выигрыши и снова вертитъ колесо, постоянно поддерживая вниманіе игроковъ. И все это онъ продѣлываетъ съ изумительною быстротою, точно и аккуратно, никогда не сбиваясь въ счетѣ, не переставая вертѣть колесо, безъ умолку нанизывая фразу за фразой, которыя онъ повторяетъ частью по привычкѣ, частью по необходимости (такъ какъ занимать публику болтовней входило въ кругъ его обязанностей) и которыми онъ сыплетъ цѣлый день съ одинаковыми интонаціями голоса и въ томъ же послѣдовательномъ порядкѣ.
-- Парижская рулетка, джентльмены! Ставьте ставки по собственному усмотрѣнію, пока вертится колесо... Парижская рулетка, новая французская игра, джентльмэны, введенная мною въ Англіи! Парижская рулетка... Черное взяло... черное... Одну минутку, джентльмены, вы сейчасъ получите все сполна.... Два фунта вамъ, сэръ... полфунта вамъ... Вамъ три, вамъ одинъ... Вотъ, извольте! Я опять начинаю, джентльмены. Можете ставить все время, пока колесо вертится! Вся прелесть этой игры въ томъ именно и заключается, что вы можете удваивать и утраивать ваши ставки, джентльмены, все время, пока колесо вертятся... Черное, опять черное! Клянусь, никогда не видѣлъ ничего подобнаго въ жизни! Если бы кто-нибудь изъ джентльменовъ ставилъ все на черное, онъ выигралъ бы въ какія-нибудь пять минутъ сорокъ пять фунтовъ... Не угодно ли кому портвейну, джентльмены? У насъ есть прекрасный портвейнъ; есть также хересъ, сигары и превосходнѣйшее шампанское. Эй, человѣкъ, бутылку шампанскаго и десятокъ сигаръ!... Не стѣсняйтесь, господа, будьте какъ дома!... Да захвати чистыхъ стакановъ... Я начинаю. Колесо вертится, джентльмены. Вчера я проигралъ сто тридцать семь фунтовъ, джентльмены, въ одинъ оборотъ, клянусь честью!...
"Какъ поживаете, сэръ?-- добавилъ онъ тѣмъ же тономъ, подмигивая знакомому.-- Не прикажете ли рюмку хересу?... Эй, человѣкъ, бутылку хересу и чистую рюмку!... Можетъ быть, еще кто-нибудь изъ джентльменовъ желаетъ попробовать поставить? Парижская рулетка, джентльмены! Ставьте ставки по собственному усмотрѣнію!... Парижская рулетка, новая игра, введенная мною въ Англіи! Я начинаю! Ставьте ставки, джентльмены!"
Крупье былъ весь поглощенъ своими занятіями, когда въ баракъ вошла новая компанія, человѣкъ шесть франтовъ, которымъ онъ, не отрываясь отъ своего дѣла, отвѣсилъ почтительный поклонъ. Въ то же время, слегка подмигнувъ своему сосѣду, онъ незамѣтно указалъ на самаго высокаго изъ всей группы, передъ которымъ хозяинъ въ эту минуту снялъ шляпу. Это былъ сэръ Мельбери Гокъ въ сопровожденіи своего юнаго питомца и нѣсколькихъ человѣкъ щегольски одѣтыхъ дэнди весьма сомнительной репутаціи.
Хозяинъ вполголоса пожелалъ сэру Мельбери добраго утра; въ отвѣтъ на это сэръ Мельбери, также вполголоса, послалъ его къ чорту и обернулся къ сопровождавшей его компаніи, продолжая начатый разговоръ.
Было совершенно очевидно, что сэръ Мельбери раздраженъ, чувствуя себя предметомъ всеобщаго вниманія, такъ какъ онъ въ первый разъ показывался въ публикѣ послѣ прискорбнаго инцидента съ кабріолетомъ; не менѣе очевидно было и то, что онъ явился на скачки не столько съ намѣреніемъ развлечься, сколько съ цѣлью встрѣтить какъ можно больше знакомыхъ за разъ, чтобы, такъ сказать, однимъ ударомъ покончить съ непріятной исторіей. На лицѣ его все еще виднѣлся рубецъ, который онъ старался прикрыть перчаткой при встрѣчахъ съ знакомыми, чѣмъ, пожалуй, только еще больше привлекалъ на него ихъ вниманіе.
-- А, это вы, Гокъ!-- обратился къ нему какой-то франтъ, одѣтый по послѣдней модѣ, въ какомъ-то необыкновенномъ галстухѣ и шляпѣ.-- Какъ поживаете, старина?
Это быль соперникъ сэра Мельбери въ дѣлѣ воспитанія юной знати, человѣкъ котораго сэръ Мельбери ненавидѣлъ, какъ никого, и съ которымъ онъ меньше всего желалъ бы встрѣтиться въ эту минуту. Они обмѣнялись самымъ сердечнымъ рукопожатіемь.
-- Ну, что, какъ теперь ваши дѣла, старина?
-- Прекрасно,-- отвѣчалъ сэръ Мельбери.
-- Очень радъ,-- сказалъ франтъ.-- Доброе утро, лордъ Фредерикъ. Кажется, нашъ другъ нынче что-то не въ духѣ? Немного, какъ говорится, не въ своей тарелкѣ. Ха! Ха!
Надо замѣтить, что у этого джентльмена, были необыкновенно бѣлые зубы, и потому, если даже въ его словахъ не было ничего смѣшного, онъ заканчивалъ каждою сбою фразу короткимъ смѣхомъ, выказывавшимъ въ полномъ блескѣ эти бѣлые зубы, которыми онъ такъ гордился.
-- Кажется, онъ такой, какъ и всегда: я что-то не замѣтилъ, чтобы онъ быль не въ духѣ,-- отвѣтилъ небрежнымъ тономъ молодой лордъ.
-- Клянусь честью, очень радъ это слышать,-- сказалъ франтъ.-- Давно ли вы вернулись изъ Брюсселя?
-- Сегодня ночью,-- отвѣтилъ лордъ Фредерикъ.
Между тѣмъ сэръ Мельбери повернулся къ одному изъ своей компаніи, дѣлая видъ, что не слышитъ этого разговора.
-- По чести,-- продолжалъ франтъ, понижая голосъ, но не настолько, чтобы его не могли слышать,-- но чести, со стороны Гока большая смѣлость такъ скоро показываться въ публикѣ. Я говорю это по дружбѣ къ нему, изъ участія, и повторяю: это большая смѣлость. Онъ далъ пройти какъ разъ такому промежутку времени, чтобы возбудить всеобщее любопытство; надо было пропустить большій срокъ, если онъ хотѣлъ, чтобы непріятная исторія была забыта... Кстати вы, вѣроятно, знаете всѣ подробности? Почему вы не обличили газеты во лжи? Я вообще никогда не читаю газеты, но это время просматривалъ именно въ разсчетѣ найти...
-- Совѣтую вамъ просмотрѣть ихъ завтра,-- перебилъ его сэръ Мельбери, круто къ нему оборачиваясь,-- или нѣтъ, послѣзавтра.
-- По чести, милый другъ, я никогда не читаю газетъ,-- отвѣтилъ франтъ, пожимая плечами,-- но разъ вы мнѣ совѣтуете, непремѣнно прочту. Что же въ нихъ будетъ любопытнаго послѣзавтра, хотѣлъ бы я знать?
-- До свиданья!-- сказалъ вмѣсто отвѣта сэръ Мельбери, поворачивая своему собесѣднику спину, и двинулся дальше, увлекая за собою своего юнаго друга. Очутившись снова въ толпѣ, друзья, взявшись подъ руку, продолжали небрежно болтать между собою.
-- Я не доставлю ему удовольствія прочесть объ убійствѣ,-- съ проклятіемъ пробормоталъ сэръ Мельбери,-- но во всякомъ случаѣ онъ прочтетъ что-нибудь въ этомъ родѣ, если не объ убитомъ, то объ избитомъ.
На это молодой лордъ ничего не отвѣтилъ, но въ его манерахъ и выраженіи лица проглядывало нѣчто такое, что заставило сэра Мельбери заговорить съ нимъ почти такимъ же свирѣпымъ тономъ, какъ если бы передъ нимъ былъ не другъ его, а самъ Николай.
-- Сегодня я еще до восьми часовъ послалъ Дженкинса къ старому Никкльби. Молодчина старикъ! Онъ явился ко мнѣ раньше посланнаго и въ пять минутъ все мнѣ разсказалъ. Теперь я знаю, гдѣ найти эту собаку, знаю и часъ, и мѣсто. Впрочемъ, не стоитъ объ этомъ говорить; завтрашняго дня ждать не долго.
-- А что же такое должно произойти завтра?-- спросилъ лордъ Фредерикъ со своей обычной небрежной манерой.
Сэръ Мельбери не удостоилъ отвѣтомъ этотъ вопросъ и ограничился тѣмъ, что бросилъ свирѣпый взглядъ на своего спутника. Они молча продолжали прогулку; каждый былъ углубленъ въ свои мысли. Когда они выбрались изъ толпы, сэръ Мельбери вдругъ повернулъ въ сторону, какъ будто собираясь вернуться назадъ.
-- Постойте минутку,-- сказалъ его спутникъ.-- Мнѣ надо серьезно съ вами поговорить. Пройдемтесь еще немного.
-- Что это за таинственность?-- отвѣтилъ вопросомъ менторъ юнаго лорда, высвободивъ отъ него свою руку.
-- Послушайте, Гокъ,-- началъ лордъ Фредерикъ,-- скажите мнѣ, я долженъ знать...
-- Онъ долженъ знать!-- презрительно перебилъ сэръ Мельбери.-- Фу, фу! Какъ онъ нынче заговорилъ! Ну, что жъ, коль скоро вы должны знать, само собою разумѣется, я вамъ обязанъ отвѣтить. Онъ долженъ знать! Это мнѣ нравится!
-- Ну, долженъ спросить, если вамъ это больше нравится,-- исправился лордъ Фредерикъ.-- Все равно, но я долженъ добиться отвѣта. То, что вы сейчасъ тамъ сказали, было сказано въ минуту раздраженія, или таково дѣйствительно ваше намѣреніе, обдуманное и безповоротное?
-- Вы, вѣроятно, забыли, что произошло въ тотъ вечеръ, когда я очутился на улицѣ съ переломленной ногой?-- спросилъ въ свою очередь сэръ Мельбери съ дерзкой усмѣшкой.
-- Напротивъ, прекрасно помню.
-- Какого же еще другого отвѣта вы ждете, чортъ возьми!-- воскликнулъ сэръ Мельбери.-- Мнѣ кажется, этого вполнѣ съ васъ достаточно.
Таково было вліяніе, которое сэръ Мельбери пріобрѣлъ надъ молодымъ лордомъ и такова привычка послѣдняго повиноваться, что на минуту онъ былъ совершенно сбитъ съ толку и не зналъ, продолжать ли ему начатый разговоръ. Однако, онъ тотчасъ поборолъ свое смущеніе и рѣшительно продолжалъ:
-- Насколько я помню то, что произошло въ тотъ вечеръ, я тогда же выразилъ вамъ на этотъ счетъ свое мнѣніе и рѣшительно заявилъ, что не только съ моею помощью, но даже съ моего вѣдома вы не приведете въ исполненіе вашихъ угрозъ.
-- Ужъ не думаете ли вы мнѣ помѣшать?-- спросилъ сэръ Мельбери со смѣхомъ.
-- Непремѣнно помѣшаю, если буду имѣть возможность,-- послѣдовалъ быстрый отвѣть.
-- Умно сдѣлали, что оговорились,-- замѣтилъ сэръ Мельбери,-- потому что эта оговорка по моему необходима. Смотрите лучше за своими дѣлами, пока никто васъ не проситъ путаться въ чужія.
-- Но это дѣло я считаю своимъ!-- воскликнулъ лордъ Фредерикъ.-- Слышите ли -- своимъ! Съ этой минуты оно такое же мое, какъ и ваше дѣло. Довольно я уже скомпрометированъ и безъ того.
-- Дѣлайте, что хотите и какъ хотите,--возразилъ сэръ Мельбери самымъ мягкимъ тономъ, какимъ только могъ.-- Но не мѣшайте и мнѣ, сэръ, вотъ и все. Никто никогда не смѣлъ путаться въ мои дѣла, и вамъ это лучше знать, чѣмъ кому бы то ни было. Я вижу, вы просто хотѣли дать мнѣ дружескій совѣтъ. Съ вашей стороны это очень мило, и я очень вамъ благодаренъ; но, къ сожалѣнію, вашъ совѣтъ мнѣ не нуженъ... А теперь не вернуться ли намъ къ экипажу? Не могу сказать, чтобы здѣсь было особенно занимательно, по крайней мѣрѣ, для меня. Если же мы съ вами станемъ продолжать этотъ разговоръ, мы еще чего добраго побранимся; а это будетъ плохимъ доказательствомъ благоразумія какъ съ вашей, такъ и съ коей стороны.
Съ этими словами сэръ Мельбери зѣвнулъ и, не ожидая дальнѣйшихъ возраженій, повернулся и пошелъ.
Такая метода обращенія съ молодымъ лордомъ доказывала только тактичность сэра Мельбери, а также близкое его знакомство съ характеромъ его юнаго воспитанника. Сэръ Мельбери понималъ, что если онъ не поддержитъ своего престижа въ глазахъ милорда и не сдѣлаетъ этого теперь же, сейчасъ, онъ долженъ будетъ навсегда проститься со своею властью надъ нимъ. Онъ понималъ также, что стоитъ только ему разсердиться, чтобы молодой лордъ въ свою очередь вышелъ изъ себя. Эта спокойная лаконическая манера, эта спокойная манера обрывать разговоръ, уже не разъ и раньше помогала сэру Мельбори упрочивать свое вліяніе надъ молодымъ лордомъ, когда этому вліянію грозила опасность пошатнуться, и теперь онъ, какъ всегда, былъ увѣренъ въ успѣхѣ.
Тѣмъ не менѣе спокойный, безпечный тонъ, который онъ въ данномъ случаѣ считалъ нужнымъ принять, стоилъ ему немалыхъ усилій, и сэръ Мельбери тутъ же поклялся въ душѣ не только съ избыткомъ вымостить свою вынужденную сдержанность на Николаѣ, но такъ или иначе заставить дорого за нее поплатиться и самого милорда. До тѣхъ поръ, пока лордъ Фредерикъ былъ покорнымъ орудіемъ въ его рукахъ, онъ не питалъ къ нему никакихъ чувствъ, кромѣ презрѣнія; но теперь, когда молодой человѣкъ осмѣлился, не только выразить мнѣніе, противное его собственному, но даже, какъ казалось сэру Мельбери, осмѣлился заговорить съ нимъ тономъ превосходства, онъ положительно начиналъ его ненавидѣть. Сознавая свою полную зависимость отъ молодого лорда, зависимость въ буквальномъ и самомъ унизительномъ значеніи этого слова, сэръ Мельбери не могъ не чувствовать своего позора и, какъ это часто случается съ людьми, разъ уже возненавидѣвъ свою жертву, онъ ненавидѣлъ ее все сильнѣе у сильнѣе, пропорціонально тѣмъ оскорбленіямъ и обидамъ, которыя самъ же ей наносилъ. Если мы вспомнимъ теперь, какъ сэръ Мельбери Гокъ обдиралъ, надувалъ, грабилъ и дурачилъ своего друга на всѣ лады, намъ не покажется страннымъ, что, разъ зародившись въ его душѣ, эта ненависть разгорѣлась въ цѣлый пожаръ.
Съ другой стороны, молодой лордъ, серьезно поразмысливъ, что съ нимъ не часто случалось, объ инцидентѣ съ Николаемъ и вызвавшихъ его обстоятельствахъ, пришелъ къ благородному и честному выводу. Грубость и нахальство, съ какими велъ себя сэръ Мельбери во всей этой исторіи, сдѣлали на него глубокое впечатлѣніе; къ тому же съ нѣкоторыхъ поръ у него явилось подозрѣніе, что у сэра Мельбери были свои собственные низкіе разсчеты, когда онъ подбивалъ его преслѣдовать миссъ Никкльби своею любовью. Лордъ Фредерикъ горѣлъ отъ стыда, вспоминая свое участіе въ этомъ дѣлѣ, и чувствовалъ себя глубоко оскорбленнымъ, сознавая, какую дурацкую роль ему пришлось разыграть. Во время ихъ добровольнаго изгнанія у него было достаточно времени на размышленіе при той уединенной жизни, какую они вели, и лордъ Фредерикъ думалъ обо всемъ случившемся такъ много, какъ только ему это позволяла его безпечная, лѣнивая натура. Нѣкоторыя мелкія обстоятельства еще укрѣпили его подозрѣнія, и въ настоящее время довольно было какого-нибудь пустяка, чтобы затаенный въ душѣ его гнѣвъ противъ сэра Мельбери вспылиулъ огнемъ и прорвался наружу. Этою послѣднею каплею, переполнившей чашу, былъ тотъ дерзкій, презрительный тонъ, которымъ съ нимъ говорилъ сэръ Мельбери во время ихъ объясненія, перваго и единственнаго со времени достопамятнаго приключенія съ Николаемъ.
На этотъ разъ, однако, все обошлось благополучно. Сэръ Мельбери и лордъ Фредерикъ, затаивъ про себя свои чувства, нагнали остальную компанію. Молодого лорда продолжала преслѣдовать мысль объ угрозѣ сэра Мельбери относительно Николая, и онъ усиленно обдумывалъ, какъ и чѣмъ помѣшать ему привести ее въ исполненіе, а помѣшать этому онъ твердо рѣшился. Но этимъ дѣло не кончилось. Сэръ Мельбери, вообразивъ, что онъ снова усмирилъ своего питомца, какъ это и всегда бывало раньше, былъ не въ состояніи скрыть свое торжество и началъ, по своему обыкновенію, вышучивать его и высмѣивать. Тутъ были и мистеръ Плекъ съ мистеромъ Пайкомъ, и полковникъ Чаусерь, и нѣкоторые другіе джентльмены того же пошиба, которымъ сэру Мельбери хотѣлось доказать, что его вліяніе на милорда ничуть не уменьшилось. Сначала лордъ Фредерикъ удовольствовался тѣмъ, что принялъ въ душѣ твердое рѣшеніе такъ или иначе прервать всякія сношенія съ своимъ бывшимъ другомъ. Но мало-по-малу фамильярныя шутки, надъ которыми не болѣе часа назадъ онъ, можетъ быть, самъ бы только посмѣялся, начали его раздражать. Впрочемъ, отъ этого ему было мало пользы, такъ какъ у него не хватало ни остроумія, ни находчивости, чтобы срѣзать сэра Мельбери, какъ онъ того стоилъ. Такимъ образомъ и на этотъ разъ открытаго разрыва не произошло. Пріятели всей компаніей вернулись въ Лондонъ, и по дорогѣ господа Плекъ и Пайкъ не разъ высказывали свое наблюденіе, что никогда еще сэръ Мельбери не былъ такъ забавенъ и остроуменъ, какъ нынче.
Они великолѣпно пообѣдали всѣ вмѣстѣ. Вино лилось рѣкой, какъ оно, впрочемъ, лилось весь этотъ день. Сэръ Мельбери пилъ, чтобы вознаградить себя за свою вынужденную сдержанность по отношенію къ милорду; лордъ. Фредерикъ -- чтобы залить свой гнѣвъ противъ друга; остальные пили потому, что вино было превосходное, а главное, не они за него платили. Было около полуночи, когда они встали изъ-за стола и, отуманенные винными парами, перешли въ игорный залъ.
Здѣсь они застали другую такую же пьяную компанію. Возбужденіе игрой, жара, духота, яркое освѣщеніе,-- все, вмѣстѣ взятое, наврядъ ли могло способствовать успокоенію чувствъ. Въ этомъ бѣшеномъ вихрѣ рѣзкихъ звуковъ и смѣшанныхъ впечатлѣніи люди превращались въ какихъ-то бѣсноватыхъ. Въ эту минуту дикаго опьянѣнія никто не думалъ ни о проигрышъ, ни о грозящемъ ему разореніи, ни о завтрашнемъ днѣ. Потребовали еще вина. Стаканъ осушался за стаканомъ; пили безъ конца, лишь бы залить палящую жажду, смочить запекшіяся уста. Безумцы лили въ себя вино, и вино производило на нихъ то же дѣйствіе, какое производитъ масло, вылитое на пылающій костеръ. Крики и шумъ разростались; оргія достигала своего апогея. Стаканы разбивались объ полъ, выскальзывая изъ дрожащихъ рукъ, которыя были уже не въ силахъ поднести ихъ къ губамъ; со всѣхъ сторонъ сыпались проклятія, едва выговариваемыя коснѣющимъ языкомъ; игроки громко спорили и бранились; кто-то вскочилъ на столъ и размахивалъ бутылкой надъ головой съ опасностью пробить головы окружающимъ; кто танцовалъ, кто пѣлъ, кто рвалъ на куски и разбрасывалъ кругомъ карты. Всѣ были въ какомъ-то дикомъ экстазѣ, никто ничего не помнилъ. Вдругъ въ одномъ углу залы поднялся шумъ, который привлекъ на себя вниманіе. Оказалось, что два джентльмена схватили другъ друга за горло и отчаянно дерутся.
Съ полдюжины безмолвствовавшихъ до сихъ поръ голосовъ стали звать на помощь, крича, что воюющихъ необходимо разнять. Нѣсколько человѣкъ, оказавшихся трезвыми и привыкшихъ къ такого рода сценамъ, бросились между двумя противниками и силою растащили ихъ въ разныя стороны.
-- Пустите, пустите меня!-- кричалъ сэръ Мельбери прерывающимся, хриплымъ отъ бѣшенства голосомъ.-- Онъ далъ мнѣ пощечину. Слышите ли, онъ далъ мнѣ пощечину! Кто мнѣ здѣсь другъ? А, это вы, Вествудъ? Слышите, онъ ударилъ меня, онъ даль мнѣ пощечину!
-- Слышу, слышу,-- отвѣтилъ одинъ изъ державшихъ его.-- Идемъ со мной; вамъ прежде всего надо проспаться!
-- Оставьте меня! Пустите, вамъ говорятъ, чортъ васъ возьми!-- былъ отвѣтъ.-- Всѣ здѣсь свидѣтели, что онъ далъ мнѣ пощечину!
-- Пойдемте; будетъ вамъ еще время уладить дѣло и завтра!-- сказалъ Вествудъ.
-- Нѣтъ, я не хочу откладывать до завтра,-- кричалъ сэръ Мельбери.-- Я требую удовлетворенія сейчасъ же, здѣсь, на мѣстѣ!
Сэръ Мельбери быль къ такомъ бѣшенствѣ, что его съ трудомъ можно было понять: онъ ломалъ руки, рвалъ на себѣ волосы и вырывался, пытаясь броситься на своего противника.
-- Въ чемъ дѣло, милордъ?-- спросилъ кто-то изъ окружавшихъ молодого лорда.-- Ему надавали пощечинъ?
-- Всего одну,-- отвѣтилъ лордъ Фредерикъ дрожащимъ отъ волненія голосомъ.-- И далъ ему ее я. Я объявляю это во всеуслышаніе. Пощечину далъ ему я, и онъ знаетъ за что. Я принимаю его вызовъ. Капитанъ Адамсъ,-- добавилъ милордъ, оглядывая окружающихъ дикими, блуждающими глазами и обращаясь къ одному изъ тѣхъ, кто ихъ рознялъ,-- мнѣ надо вамъ сказать пару словъ.
Тотъ, къ кому были обращены эти слова, взялъ молодого лорда подъ руку, и они отошли къ сторонкѣ; ихъ примѣру послѣдовали сэръ Мельбери и его другъ Вествудъ.
Игорный домъ, гдѣ все это произошло, пользовался самой дурной репутаціей. Случись такой казусъ гдѣ-нибудь въ другомъ мѣстѣ, вѣроятно, нашлись бы люди, сочувствующіе той или другой сторонѣ; вѣроятно, они постарались бы представить резоны, подѣйствовать убѣжденіями, и во всякомъ случаѣ не допустили бы до рѣшительнаго исхода, прежде чѣмъ поссорившіеся не протрезвится и не выспятся, короче говоря, пока обѣ стороны будутъ въ состояніи спокойно и разумно обсудить всѣ обстоятельства ссоры. Такъ было бы, можетъ быть, во всякомъ другомъ мѣстѣ, но не здѣсь. Прерванная въ своихъ занятіяхъ веселая компанія разошлась; одни съ самымъ глубокомысленнымъ видомъ, пошатываясь, разбрелись по домамъ; другіе вышли на улицу, шумно обсуждая случившееся; почтенные джентльмены, которые сдѣлали себѣ изъ игры ремесло, выходя, шутливо обмѣнивались замѣчаніями насчетъ того, что Гокъ, извѣстный стрѣлокъ; самые пьяные и шумные изъ всѣхъ давно храпѣли на диванахъ, ни о чемъ больше не помышляя.
Между тѣмъ секунданты, теперь мы уже ихъ можемъ такъ называть, послѣ долгаго совѣщаніи каждый со своимъ другомъ удалились вдвоемъ въ сосѣднюю комнату. Оба были свѣтскіе люди, занимавшіе нѣкогда довольно высокое положеніе въ обществѣ; оба въ равной мѣрѣ развратные, оба по уши въ долгахъ, оба погрязшіе въ порокахъ, для которыхъ свѣтъ имѣетъ обыкновеніе подбирать болѣе мягкія и благозвучныя названія и для которыхъ онъ находитъ тысячи извиненій, оба съ одинаково неуязвимою личною честью и одинаково щепетильные по отношенію къ чести другихъ.
Въ настоящую минуту оба они были очень довольны и веселы, такъ какъ ссора ихъ общихъ знакомыхъ обѣщала надѣлать немало шуму, что ни въ какомъ сучаѣ не могло повредить ихъ репутаціи.
-- А вѣдь дѣло-то дрянь, Адамсъ,-- сказаль мистеръ Вествудъ, потягиваясь.
-- Чего ужь хуже!-- отозвался капитанъ.-- Пощечина дана при свидѣтеляхъ, слѣдовательно, возможенъ одинъ только исходъ.
-- Объ извиненіи не можетъ быть и рѣчи, я полагаю?-- замѣтили мистеръ Вествудъ.
-- По крайней мѣрѣ съ нашей стороны ни въ какомъ случаѣ, сэръ, хотя бы мы съ вами толковали до второго пришествія,-- сказалъ капитанъ.-- Поводомъ къ ссорѣ, насколько я понялъ, послужила какая-то дѣвушка, о которой сэръ Мельбери отозвался не достаточно почтительно и за честь которой вступился лордъ Фредерикъ. Но, кажется, тутъ были и другія причины, давнишнія недоразумѣнія и взаимное неудовольствіе. Сэръ Мельбери былъ въ шутливомъ настроеніи духа; лордъ Фредерикъ вспылилъ и въ пылу ссоры ударилъ его, ударилъ при такихъ обстоятельствахъ, которыя могли только ухудшить положеніе дѣла. Если бы даже сэръ Мельбери взялъ назадъ свои слова, мнѣ кажется, лордъ Фредерикъ не пошелъ бы на мировую.
-- Слѣдовательно, не о чемъ больше и толковать,-- сказалъ мистеръ Вествудъ.-- Намъ остается только назначить время и мѣсто. Конечно, это большая отвѣтственность, но ни вамъ, ни мнѣ честь не позволяетъ отказываться отъ участія въ этомъ дѣлѣ. Что вы имѣете возразить, если я предложу назначить поединокъ нынче на разсвѣтѣ?
-- Не слишкомъ ли вы торопитесь?-- отвѣтилъ капитанъ, взглянувъ на часы.-- Впрочемъ, разъ дѣло непоправимо, нечего его и тянуть.
-- Послѣ того, что произошло, вѣроятно, завтра же поднимутся толки; слѣдовательно, чѣмъ скорѣе все будетъ кончено, тѣмъ лучше, потому что намъ и самимъ надо во-время убраться изъ Лондона,-- сказалъ мистеръ Вествудъ.-- А что вы скажете насчетъ лужайки у рѣки, что противъ Твикенгема?
Капитанъ ничего не имѣлъ противъ этого выбора.
-- Въ такомъ случаѣ, не встрѣтиться ли намъ въ аллеѣ, которая ведетъ отъ Нотерсгема въ Гемъ-Гаузъ? Тамъ мы могли бы окончательно условиться насчетъ мѣста,-- предложилъ мистеръ Вествудъ.
Капитанъ согласился и на это, послѣ чего, обсудивъ еще нѣкоторыя подробности столь же быстро и лаконично, секунданты разстались.
-- У насъ остается ровно столько времени, милордъ.-- сказалъ капитанъ лорду Фредерику, когда всѣ приготовленія были кончены,-- чтобы заѣхать ко мнѣ на квартиру за пистолетами и затѣмъ добраться до мѣста. Съ нашего позволенія, я пошлю вашего грума за моимъ экипажемъ, потому что боюсь, какъ бы въ вашемъ насъ не узнали.
Когда они вышли на улицу, на дворѣ разсвѣтало. Послѣ жаркой и душной атмосферы трактира, пропитанной копотью гаснущихъ лампъ, ихъ охватилъ прохладный свѣжій воздухъ, вмѣсто тусклаго, желтаго вечерняго освѣщенія розовый, мягкій утренній свѣтъ. Но разгоряченную голову, которую обвѣвалъ этотъ воздухъ, терзали мысли о даромъ загубленной, безцѣльно потраченной жизни. Для молодого лорда съ его пылающимъ отъ вина и гнѣва лицомъ и вздутыми на лбу жилами, съ его дикимъ, блуждающимъ взглядомъ и безпорядочно разбѣгающимися мыслями въ головѣ, этотъ мягкій, утренній свѣтъ былъ горькимъ упрекомъ, и онъ невольно въ ужасѣ отступалъ передъ сіяніемъ нарождающагося дня, какъ передъ страшнымъ призракомъ смерти.
-- Вамъ холодно?-- спросилъ его капитанъ.-- Вы озябли?
-- Немножко.
-- Это всегда бываетъ, когда выйдешь на воздухъ изъ натопленной комнаты. Накиньте-ка мой плащъ. Вотъ такъ. Теперь живо согрѣетесь.
Они сѣли въ экипажъ и покатили по самымъ тихимъ улицамъ столицы, чтобы по возможности не возбуждать подозрѣній; завернувъ на минуту къ капитану, они безпрепятственно выѣхали за городъ, на большую дорогу.
Поля, деревья, сады и огороды смотрѣли необыкновенно свѣжими и привлекательными въ этотъ ранній часъ. Молодой лордъ, казалось ему, замѣтилъ всю эту красоту въ первый разъ въ жизни, хотя и раньше тысячу разъ видѣлъ ее. Природа дышала миромъ и тишиной, составлявшими рѣзкій контрастъ съ тою бурею, которая бушевала въ его груди; но по мѣрѣ того, какъ экипажъ подвигался впередъ, онъ чувствовалъ, какъ этотъ миръ постепенно обнималъ его душу. Онъ и раньше не испытывалъ ни малѣйшаго страха; но теперь, чѣмъ дольше онъ смотрѣлъ на встрѣчные предметы, тѣмъ все больше и больше угасалъ въ душѣ его гнѣвъ, и хотя въ настоящую минуту у него не оставалось и искры былыхъ иллюзій насчетъ его стараго друга, онъ предпочелъ бы лучше никогда его не знать, чѣмъ въ своей ссорѣ съ нимъ придти къ тому, что ему теперь предстояло.
Прошлая ночь и день, и много другихъ дней и ночей проносились передъ его умственнымъ взоромъ въ какомъ-то безпорядочномъ, бѣшеномъ вихрѣ; онъ не могъ даже уловить послѣдовательности событій. Стукъ колесъ казался ему то какою-то дикою музыкой, въ которой по временамъ онъ различалъ обрывки знакомыхъ мелодій, то сливался въ епо ушахъ въ однообразный оглушительный гулъ бурнаго потока.
Однако, когда его спутникъ пошутилъ надъ его молчаливостью, лордъ Фредерикъ началъ громко болтать и смѣяться. Но, когда экипажъ остановился, онъ былъ очень удивленъ, замѣтивъ, что куритъ сигару, и сколько ни припоминалъ, никакъ не могъ вспомнить, когда онъ ее закурилъ.
Они остановились у самой аллеи и вышли изъ экипажа, оставивъ его на попеченіи слуги, продувного малаго, такого же ловкаго и опытнаго въ подобнаго рода дѣлахъ, какъ и его господинъ. Здѣсь ихъ уже ждали сэръ Мельбери со своимъ секундантомъ. Всѣ четверо двинулись въ глубокомъ молчаніи подъ сплетавшимися надъ ними вѣтвями огромныхъ вязовъ, образовавшихъ длинную зеленую аркаду, въ концѣ которой, какъ въ проломѣ старинныхъ развалинъ, виднѣлся клочекъ синяго неба.
Остановившись на нѣсколько секундъ для окончательныхъ переговоровъ, они свернули направо, перерѣзали наискось небольшую лужайку, миновали Гокъ-Гаузъ, вышли въ открытое поле и стали. Секунданты отмѣрили разстояніе и, покончивъ съ прочими приготовленіями, разставили противниковъ по мѣстамъ. Тутъ сэръ Мельбери въ первый разъ взглянулъ на своего бывшаго друга. Молодой лордъ былъ блѣденъ, глаза его были налиты кровью, взглядъ блуждалъ, ничего не видя, его платье и волосы были въ безпорядкѣ. Но сэръ Мельбери не прочелъ на его лицѣ ничего, кромѣ ненависти и гнѣва. Прикрывъ глаза рукой, лордъ Фредерикъ съ минуту пристально смотрѣлъ на своего противника, затѣмъ взялъ поданное ему секундантомъ оружіе и, не глядя больше на сэра Мельбери, сталъ цѣлиться.
Оба выстрѣла раздались почти одновременно. Въ тотъ же мигъ молодой лордъ конвульсивнымъ движеніемъ вздернулъ голову кверху и, взглянувъ на своего противника угасающимъ взглядомъ, безъ крика, безъ стона рухнулъ на землю.
-- Убитъ!-- воскликнулъ Вествудъ, подбѣгая къ тѣлу вмѣстѣ съ другими секундантами и опускаясь передъ нимъ на колѣни.
-- Что жь, онъ самъ этого хотѣлъ,-- сказалъ сэръ Мельбери,-- самъ, значитъ, и виноватъ. Я тугъ не при чемъ.
-- Капитанъ Адамсъ,-- поспѣшно обратился Вествудъ, къ секунданту противника,-- вы свидѣтель, что всѣ правила были соблюдены. Гокъ, намъ нельзя терять времени. Надо сейчасъ же ѣхать въ Брайтонъ, а оттуда какъ можно скорѣе во Францію. Дѣло вышло дрянь, но оно можетъ быть еще хуже, если мы съ вами не поторопимся. Адамсъ, позаботьтесь и вы о своей безопасности; совѣтую вамъ поскорѣе выбираться изъ Лондона. Живые думаютъ о живыхъ. До свиданія!
Съ этими словами онъ схватилъ сэра Мельбери за руку и потащилъ его за собой. Капитанъ Адамсъ остался на мѣстѣ, происшествія ровно столько времени, сколько ему понадобилось, чтобы убѣдиться, что дѣло непоправимо. Затѣмъ и онъ ушелъ въ туже сторону, какъ и первые двое, чтобы посовѣтоваться со своимъ слугой, какъ и куда убрать тѣло, и обсудить вдвоемъ подробности предстоящаго побѣга за-границу.
Такъ погибъ лордъ Фредерикъ Верисофтъ отъ руки человѣка, котораго онъ облагодѣтельствовалъ, котораго считалъ своимъ лучшимъ другомъ и безъ котораго онъ, можетъ быть, прожилъ бы долго и счастливо и умеръ бы, окруженный лицами любимыхъ дѣтей.
Солнце выплыло изъ-за горизонта во всемъ своемъ великолѣпіи; красавица Темза величественно катила свои волны вдоль береговъ; листья шептались, чуть-чуть шелестя въ прозрачномъ воздухѣ; съ каждаго дерева неслось веселое щебетаніе птицъ; пестрые мотыльки порхали на своихъ легкихъ крылышкахъ; всюду начиналась жизнь и движеніе. Только на притоптанной травѣ зеленой лужайки, гдѣ каждая былинка кишѣла незамѣтной жизнью миріадъ крошечныхъ существъ, лежалъ мертвецъ съ застывшимъ, неподвижнымъ лицомъ, обращеннымъ къ небу.