Опасность растетъ; дѣло близится къ развязкѣ.
Вмѣсто того, чтобы идти домой, Ральфъ сѣлъ въ первый попавшійся кэбъ и велѣлъ себя вести въ полицейскую контору того участка, гдѣ былъ арестованъ Сквирсъ. Не доѣзжая конторы, онъ остановилъ кэбъ, отпустилъ кучера и остальной путь сдѣлалъ пѣшкомъ. Справившись объ учителѣ, онъ узналъ, что пришелъ какъ нельзя болѣе во время, такъ какъ ждали только кареты, за которою уже было послано, чтобы доставить мистера Сквирса въ тюрьму, какъ настоящаго джентльмена.
Ральфъ попросилъ свиданія съ заключеннымъ, и его ввели въ пріемную, въ которой временно помѣстили мистера Сквирса, въ уваженіе къ его почтенному званію. Здѣсь, при тускломъ свѣтѣ оплывшей свѣчи, Ральфъ едва могъ различить въ дальнемъ углу распростертую фигуру спавшаго Сквирса. Рядомъ, на столикѣ, стоялъ пустой стаканъ, обстоятельство, которое вкупѣ съ сильнымъ запахомъ водки, распространявшимся отъ дыханія спящаго, яснѣе словъ свидѣтельствовало о томъ, что мистеръ Сквирсъ, какъ человѣкъ, подверженный человѣческимъ слабостямъ, прибѣгнулъ къ своему обычному утѣшенію, чтобы хотя на время обрѣсти забвеніе своей печальной участи.
Не такъ-то легко было его разбудить, ибо онъ спалъ очень крѣпко. Мало-по-малу, однако, онъ пришелъ въ себя, поднялся на ноги и сѣлъ на скамью. Лицо его было блѣдно, носъ пылалъ, борода была всклокочена; запятнанный кровью, грязный носовой платокъ, перевязывавшій его голову и завязанный подъ подбородкомъ, еще усугублялъ эффектъ всей его заспанной, неряшливой фигуры. Онъ молча уставился на Ральфа, но наконецъ выразилъ свои чувства слѣдующей сильной и лаконической сентенціей:
-- Полюбуйтесь; это дѣло вашихъ рукъ, пріятель!
-- Что съ вашей головой?-- спросилъ Ральфъ.
-- Онъ еще спрашиваетъ! Да вѣдь это вашъ же прихвостень меня такъ отдѣлалъ,-- мрачно отвѣчалъ Сквирсъ и прибавилъ:-- Наконецъ-то вы соблаговолили показать свои ясныя очи!
-- Отчего вы за мной не послали?-- сказалъ Ральфъ.-- Какъ я могъ придти, когда даже не зналъ ничего о случившемся?
-- О, моя бѣдная семья!-- воскликнулъ мистеръ Сквирсъ, впадая въ патетическій тонъ; при этомъ онъ икнулъ и поднялъ глаза къ небу. О, моя бѣдная дочь, которая находится въ томъ впечатлительномъ возрастѣ, когда всякое горе способно пронзить сердце! Мой бѣдный сынъ, гордость и украшеніе всей округи! Какой ужасный для нихъ ударъ! Честь Сквирсовъ поругана, солнце померкло для нихъ и закатилось въ волнахъ океана!
-- Вы пьяны и еще не проспались,-- сказалъ Ральфъ.
-- Если и пьянъ, такъ не на ваши деньги, пріятель,-- отвѣтилъ мистеръ Сквирсъ.-- Значитъ это васъ ничуть не касается.
Подавивъ негодованіе, вызванное въ немъ этою неожиданною грубою выходкой, Ральфъ еще разъ спросилъ педагога, отчего тотъ за нимъ не послалъ.
-- А какая мнѣ была корысть посылать за вами?-- отвѣчалъ Сквирсъ.-- Афишировать мое знакомство съ вами едва ли было бы для меня особенно выгодно. Теперь они все равно ни за какія деньги не выпустятъ меня изъ своихъ лапъ, пока не вытянутъ изъ меня того, что имъ надо, вонъ въ какую дыру засадили. А вы довольны и гуляете себѣ на свободѣ.
-- Подождите денька два, три, будете гулять и вы,-- сказалъ Ральфъ самымъ развязнымъ тономъ, какимъ только могъ.-- Ничего они не могутъ вамъ сдѣлать, другъ мой.
-- Надѣюсь, что нѣтъ, если я имъ откровенно повѣдаю, какъ я связался съ этой вѣдьмой, Слайдерскью,-- отвѣтилъ насмѣшливо Сквирсъ.-- Чтобы ей сдохнуть, проклятой, сдохнуть, воскреснуть, быть изрубленной на кусочки и повѣшенной въ антропологическомъ музеѣ, если я когда-нибудь скажу съ ней хотя слово! Нынче утромъ напудренный джентльменъ сказалъ мнѣ: "Заключенный,-- говорить, -- такъ какъ васъ застали въ обществѣ этой женщины, такъ какъ у васъ нашли краденый документъ, такъ какъ васъ съ нею поймали за преступнымъ истребленіемъ другихъ бумагъ и такъ какъ вы не можете дать удовлетворительныхъ объясненій, вы арестованы, пока будетъ произведено слѣдствіе и сняты допросы, что, вѣроятно, протянется около недѣли. До окончанія слѣдствія я ни подъ какимъ видомъ не могу васъ выпустить даже на поруки". Что жъ, думаю я себѣ, какое же я могу дать удовлетворительное объясненіе? Единственно, что мнѣ остается, это, показать объявленіе Дотбойсъ-Голла и сказать: "Сэръ, я Вакфордъ Сквирсъ, какъ здѣсь обозначено, человѣкъ съ незапятнанной репутаціей, пользующійся всеобщимъ уваженіемъ. Если я попалъ въ это грязное дѣло, это не моя вина, сэръ. У меня не было дурного намѣренія. Ничего дурного я не подозрѣвалъ, дѣйствуя по порученію друга, моего добраго друга, мистера Ральфа Никкльби изъ Гольденъ-Сквера. Пошлите за нимъ, пусть онъ самъ подтвердитъ вамъ это. Всему дѣлу голова онъ, а не я".
-- Какой у васъ нашли документъ?-- спросилъ Ральфъ, уклоняясь до поры до времени отъ главнаго предмета разговора.
-- Какой? А кто его знаетъ! Документъ на имя какой-то Мадлены,-- отвѣтилъ Сквирсъ.-- Завѣщаніе, вотъ все, что я знаю.
-- Чье? Какого рода? Отъ какого года и числа? Его содержаніе въ главныхъ чертахъ?-- съ живостью спросилъ Ральфъ.
-- Завѣщаніе въ ея пользу, вотъ все, что я знаю,-- повторилъ Сквирсъ.-- Да и вы знали бы не больше, если бы васъ съѣздили по головѣ, какъ меня. А все ваша проклятая подозрительность! Если бы вы уполномочили меня сжечь бумагу и удовольствовались бы моимъ словомъ, что она уничтожена, она не очутилась бы у меня въ карманѣ въ минуту моего ареста, потому что отъ нея остался бы одинъ пепелъ.
-- Разбитъ, разбитъ на всѣхъ пунктахъ!-- пробормоталъ Ральфъ.
-- О, Боже мой,-- вздохнулъ Сквирсъ, у котораго подъ вліяніемъ раны и выпитой водки начинали путаться мысли.-- Въ прелестной деревушкѣ Дотбойсъ, близъ Гретъ-Бриджа въ Іоркширѣ, принимаютъ мальчиковъ на полное содержаніе со столомъ, одеждой и стиркой, снабжаютъ ихъ книгами и всѣмъ необходимымъ до карманныхъ денегъ включительно; обучаютъ древнимъ и новѣйшимъ языкамъ, математикѣ, орѳографіи, геометріи, астрономіи, три-триго-тригонометріи, и пр., и пр., и пр. С-к-в-и-р-с-ъ, имя существительное, собственное, означаетъ воспитателя юношества, все вмѣстѣ всятое выходитъ Сквирсъ.
Воспользовавшись минутнымъ забытьемъ своего собесѣдника, Ральфъ попытался собраться съ мыслями. Онъ понималъ, что единственная его надежда выйти сухимъ изъ воды -- это заставить учителя молчать, и думалъ, что этого можно будетъ достигнуть, если только удастся его убѣдить, что молчаніе необходимо для собственной его безопасности.
-- Послушайте, повторяю вамъ еще разъ, что они ничего не могутъ вамъ сдѣлать,-- сказалъ онъ.-- Еще вы же впослѣдствіи можете возбудить противъ нихъ дѣло по обвиненію въ неправильномъ задержаніи вашей особы; пожалуй, даже извлечете изъ этого не малую выгоду. Мы ужъ постараемся сочинить для васъ исторію, которая поможетъ вамъ выпутаться. Все это сущіе пустяки; такія ли бываютъ положенія на свѣтѣ! Если бы понадобился залогъ хотя бы въ тысячу фунтовъ, онъ у васъ будетъ. Но вы ни подъ какимъ видомъ не должны сознаваться. Сегодня мысли у васъ не совсѣмъ ясны, иначе вы, конечно, сами бы поняли это; но все-таки вы не должны забывать одного, что ваше сознаніе все погубить.
-- Вотъ какъ,-- сказалъ Сквирсъ, который все это время хитро поглядывалъ на Ральфа, склонивъ голову на бокъ, точно старая ворона,-- Вотъ какъ! Вы твердо увѣрены, что мое сознаніе погубитъ меня? Въ такомъ случаѣ, не потрудитесь ли съ своей стороны выслушать мое мнѣніе? Я вовсе не желаю, чтобы обо мнѣ или для меня выдумали какія-то исторіи, и самъ ихъ выдумывать не желаю. Если я увижу, что дѣло принимаетъ для меня плохой оборотъ, я приму свои мѣры, чтобы и вы не вышли изъ воды, не замочивъ своихъ ножекъ, можете быть въ этомъ увѣрены. Вы ни разу не предупредили меня, что здѣсь есть хоть какая-нибудь опасность. Иначе я бы, конечно, никогда не очутился въ ловушкѣ, и пожалуйста не воображайте, что я отнесусь къ этому такъ хладнокровно, какъ бы вамъ, вѣроятно, хотѣлось. Я позволялъ вамъ вертѣть мною, какъ пѣшкой, потому что у насъ съ вами были другія дѣла, и если бы захотѣли мнѣ отомстить, вы бы могли это сдѣлать точно такъ же, какъ иной разъ улаживали для меня кое-какія дѣлишки. Итакъ, если все пойдетъ хорошо, все останется шито-крыто; если же дѣло обернется не вполнѣ благополучно, тогда не взыщите: я скажу и сдѣлаю все, что найду для себя лучшимъ, ни у кого не спрашивая совѣта. Мой престижъ въ глазахъ моихъ воспитанниковъ погибъ, погибъ навѣки,-- добавилъ мистеръ Сквирсъ торжественнымъ тономъ.-- Образы мистриссъ Сквирсъ, моей дочери и моего сына Вакфорда, умирающихъ съ голода, денно и ночно стоятъ передъ моими глазами, и передъ этимъ видѣніемъ блѣднѣетъ и исчезаетъ все остальное. Изъ всѣхъ ариѳметическихъ чиселъ я, какъ мужъ и отецъ, помню теперь только одно -- единицу; все остальное для меня больше не существуетъ!
Неизвѣстно, долго ли говорилъ бы еще мистеръ Сквирсъ и какъ далеко увлекло бы его краснорѣчіе, если бы въ эту минуту не появился полицейскій, который долженъ былъ его сопроводить, съ извѣстіемъ, что карета ждетъ у дверей. Мистеръ Сквирсъ съ достоинствомъ надѣлъ шляпу поверхъ платка, которымъ была повязана его голова, и, засунувъ одну руку въ карманъ, а другую фамильярно продѣвъ подъ руку своего провожатаго, торжественно прослѣдовалъ къ выходу.
-- Такъ я и думалъ, когда узналъ, что онъ за мной не прислалъ,-- прошепталъ Ральфъ.-- Теперь я вполнѣ убѣдился, что этотъ негодяй твердо рѣшился меня выдать. Оли увидѣли, что меня травятъ, и теперь дрожатъ за собственную шкуру; тѣ, кто вчера еще пресмыкался передо мною въ прахѣ, теперь, какъ звѣри въ баснѣ, лягаютъ и топчутъ меня. Но они ошиблись, не на такого напали. Я имъ не сдамся, не отступлю ни на шагъ.
Ральфъ вернулся домой и очень обрадовался, когда узналъ, что служанка заболѣла: это давало ему возможность остаться одному, потому что она жила въ двухъ шагахъ и онъ сейчасъ же отпустилъ ее домой. Какъ только она ушла, онъ тяжело опустился въ кресло и при свѣтѣ единственной свѣчи въ первый разъ сталъ обдумывать всѣ событія этого дня.
Онъ не пилъ и не ѣлъ со вчерашняго дни и, помимо пережитыхъ имъ въ этотъ день тревогъ и волненій, чувствовалъ страшную усталость, потому что нѣсколько часовъ кряду безъ перерыва былъ на ногахъ. Теперь онъ испытывалъ полное изнеможеніе; тѣмъ не менѣе ѣсть онъ не могъ и удовольствовался тѣмъ, что залпомъ выпилъ стаканъ воды. Онъ сидѣлъ, опершись головой на руку; сна у него не было, мысли какъ-то не вязались, хотя онъ изо всѣхъ силъ старался думать; въ душѣ его было отчаяніе и пустота.
Было около десяти часовъ вечера, когда у дверей раздался стукъ; но Ральфъ не шевельнулся, чувствуя себя не въ силахъ даже подняться. Стукъ повторился нѣсколько разъ, и только тогда, когда чей-то голосъ за дверью прокричалъ, что въ окнѣ виденъ свѣтъ, и попросилъ отворить, Ральфъ, наконецъ, поднялся на ноги, спустился съ лѣстницы и отворилъ дверь.
-- Страшное извѣстіе, мистеръ Никкльби! Меня прислали за вами,-- сказалъ голосъ, который показался Ральфу знакомымъ. Онъ прикрылъ глаза рукою и, взглянувъ попристальнѣе, узналъ Тима Линкинвотера.
-- Кто прислалъ?-- спросилъ Ральфъ.
-- Мистеръ Чарльзъ и Нэдъ Чирибли просятъ васъ пожаловать поскорѣй. У меня нанятъ кэбъ.
-- Зачѣмъ я имъ нуженъ?-- спросилъ Ральфъ.
-- Не спрашивайте! Ради Бога ѣдемъ скорѣй!
-- Продолженіе утренней мистификаціи!-- сказалъ Ральфъ, дѣлая такое движеніе, какъ будто онъ собирался запереть дверь.
-- Нѣтъ, нѣтъ, нѣтъ!-- воскликнулъ Тимъ въ волненіи, хватая его за руку.-- Они должны вамъ сообщить нѣчто совершенно новое, страшную вѣсть, которая васъ близко касается, мистеръ Никкльби. Неужели вы думаете, что я бы говорилъ съ вами въ такомь тонѣ, что я былъ бы здѣсь въ такой часъ, если бы это не было необходимо?
Ральфъ внимательно взглянулъ на говорившаго и, замѣтивъ его волненіе, вздрогнулъ и отступилъ, очевидно, въ нерѣшимости, что ему дѣлать.
-- Вамъ лучше узнать эту новость теперь, чѣмъ послѣ,-- сказалъ Тимъ.-- Это можетъ имѣть для васъ огромное значеніе. Ради Бога ѣдемъ скорѣй!
Можетъ быть, во всякое другое время Ральфъ, изъ обычнаго своего упорства и ненависти къ братьямъ Чирибль, не обратилъ бы вниманія даже и на болѣе настоятельную просьбу, но теперь его нерѣшительность длилась недолго. Въ слѣдующую минуту онъ былъ уже въ прихожей, взявъ свою шляпу, вышелъ, заперъ за собою дверь и, ни слова не говоря, сѣлъ въ карету.
Тимъ впослѣдствіи часто вспоминалъ и разсказывалъ, что, когда Ральфъ Никкльби вошелъ за шляпой въ прихожую, гдѣ горѣла свѣча, онъ, Тимъ, видѣлъ своими глазами, какъ Ральфъ шатался и спотыкался, какъ пьяный. Вспоминалъ онъ также и то, что, когда Ральфь, садясь въ кэбъ, занесъ уже ногу на подножку, онъ обернулся, и лицо его было такъ блѣдно, а блуждающій взглядъ имѣлъ такое дикое выраженіе, что Тимъ испугался и у него мелькнула даже мысль, безопасно ли будетъ ѣхать вдвоемъ съ такимъ спутникомъ. Впослѣдствіе многіе высказывали предположеніе, не было ли въ ту минуту у Ральфа какого-нибудь предчувствія, хотя его волненіе было гораздо естественнѣе объяснить усталостью и тревогой, которыя ему пришлось въ тотъ день пережить.
Всю дорогу Ральфъ и Тимъ хранили молчаніе. Когда кэбъ остановился у подъѣзда, Ральфъ, все также молча, вошелъ въ домъ вслѣдъ за своимъ провожатымъ. Тотъ провелъ его въ комнату, гдѣ его ждали братья. Ральфъ былъ до такой степени пораженъ, чтобы не сказать испуганъ, выраженіемъ глубокаго состраданія, которое онъ прочиталъ на лицахъ обоихъ братьевъ и стараго клерка, что долго былъ не въ состояніи вымолвить ни слова.
Тѣмъ не менѣе онъ сѣлъ и, наконецъ, заставилъ себя выговорить прерывающимся отъ волненія голосомъ:
-- Что... что еще ни имѣете мнѣ сообщить, кромѣ того, что я узналъ отъ васъ утромъ?
Комната, въ которой они сидѣли, освѣщавшаяся единственной лампой, была узкимъ, длиннымъ стариннымъ покоемъ въ одно окно съ широкою амбразурой, задрапированной тяжелой портьерой. Ральфъ взглянулъ по направленію окна, и ему показалось, что онъ видитъ какую-то тѣнь, какъ будто человѣка, прячущагося за портьерой. Онъ убѣдился въ этомъ, замѣтивъ, что тѣнь шевелится, какъ будто избѣгая его взгляда,
-- Кто тамъ стоитъ?-- спросилъ онъ.
-- Человѣкъ, который часа два тому назадъ сообщилъ намъ извѣстіе, побудившее насъ послать за вами,-- отвѣтилъ братъ Чарльзъ.-- Не обращайте на него вниманія, сэръ; прошу васъ, не обращайте вниманія только на одну минуту.
-- Опять загадка,-- сказалъ Ральфъ упавшимъ голосомъ.-- Ну-съ, что же вы имѣете мнѣ сказать, господа?
Обратившись съ этимъ вопросомъ къ мистеру Чарльзу, онъ принужденъ былъ отвести взглядъ отъ окна; но, прежде чѣмъ кто-нибудь изъ братьевъ успѣлъ ему отвѣтить, онъ снова обернулся къ окну. Очевидно, присутствіе скрывающагося незнакомца тяготило его и было ему непріятно, потому что онъ безпрестанно оглядывался на него и, наконецъ, убѣдившись, вѣроятно, что въ томъ нервномъ состояніи, въ какомъ онъ находился, онъ все равно не въ силахъ принудить себя туда не смотрѣть, онъ повернулъ свои стулъ такъ, чтобы сидѣть лицомъ къ окну, пробормотавъ въ извиненіе, что свѣтъ отъ лампы рѣжетъ ему глаза.
Между тѣмъ братья въ величайшемъ волненіи о чемъ-то совѣщались вполголоса. Ральфъ, въ ожиданіи, раза два поднималъ на нихъ глаза и наконецъ, сказалъ, дѣлая нечеловѣческое усиліе, чтобы казаться спокойнымъ:
-- Ну, что же вы, наконецъ, имѣете мнѣ сообщить? Присылая за мной въ такое позднее время, вы, вѣроятно, имѣли для этого нешуточныя причины? Что случилось?-- И послѣ минутной паузы онъ добавилъ:-- Ужъ не умерла ли моя племянница?
Этотъ вопросъ пришелся очень кстати; онъ развязалъ братьямъ языкъ. Мистеръ Чарльзъ съ живостью обернулся и сказалъ, что племянница мистера Ральфа, слава Богу, жива и здорова, но что дѣло дѣйствительно идетъ о смерти, о которой они принуждены ему сообщить.
-- Не братецъ ли ея приказалъ долго жить?-- спросилъ Ральфъ, и глаза его радостно блеснули.-- Впрочемъ, нѣтъ, это было бы слишкомъ хорошо. Кажется, я бы даже этому не повѣрилъ.
-- Стыдитесь, безсовѣстный, безсердечный ты человѣкъ!-- воскликнулъ съ негодованіемъ мистеръ Нэдъ.-- Приготовьтесь выслушать извѣстіе, которое, если только въ васъ есть хоть искра человѣческихъ чувствъ, заставитъ васъ содрогнуться. Что, если мы вамъ скажемъ, что несчастный юноша -- ребенокъ по годамъ, хотя онъ никогда не зналъ той нѣжной ласки, которая навсегда дѣлаетъ для насъ дѣтство счастливѣйшимъ временемъ нашей жизни,-- если мы вамъ скажемъ, что это доброе, кроткое, безобидное существо, не сдѣлавшее вамъ никакого вреда, никогда васъ ничѣмъ не оскорбившее, но на которое всею тяжестью обрушилась ваша злоба и ненависть къ племяннику, что этотъ бѣдняжка не выдержалъ вашихъ преслѣдованій, не выдержалъ лишеній и горя своей краткой по времени, но богатой страданіями жизни и отправился искать правды и суда у Того, Кому и вы въ свое время должны будете дать отвѣтъ?
-- Если вы хотите этимъ сказать, что онъ умеръ,-- произнесъ Ральфъ,-- я прощаю вамъ все остальное. Если онъ дѣйствительно умеръ, я буду считать себя обязаннымъ вамъ всю мою жизнь. Онъ умеръ! Я вижу это по вашимъ лицамъ. Такъ вотъ она, ваша ужасная новость? Вѣсть, которою вы хотѣли меня сразить! Вы видите, какъ я тронутъ! Кто же изъ насъ торжествуетъ? Вы хорошо сдѣлали, что послали за мной. Я бы охотно прошелъ пѣшкомъ сотню миль но грязи, среди мрака и въ холодъ, чтобы услышать эту вѣсть.
Но, несмотря на свою дикую радость, Ральфъ видѣлъ, къ своему удивленію, что лица обоихъ братьевъ, помимо написаннаго на нихъ ужаса и отвращенія, выражали глубокое состраданіе, какъ и раньше.
-- Такъ это онъ сообщилъ вамъ это извѣстіе?-- продолжалъ Ральфъ, указывая на скрывавшагося въ амбразурѣ окна незнакомца.-- Должно быть, онъ нарочно остался здѣсь, чтобы полюбоваться эффектомъ своей новости, чтобы видѣть меня обезоруженнымъ и убитымъ! Ха, ха, ха! Ошибся въ разсчетѣ, голубчикъ! Долго еще я буду стоять у него на дорогѣ! А вамъ, господа, опять повторяю: вы еще узнаете этого молодца, этого бродягу и, можетъ быть, сами со временемъ пожалѣете, что встрѣтили его.
-- Кажется, вы принимаете меня за своего племянника,-- произнесъ глухой голосъ.-- Было бы лучше и для васъ, и для меня, если бы это былъ онъ.
Съ этими словами незнакомецъ всталъ и подошелъ къ Ральфу. Увидѣвъ его лицо, Ральфъ невольно попятился, такъ какъ передъ нимъ стоялъ не Николай, а Брукеръ.
У Ральфа не было причинъ бояться этого человѣка; онъ и раньше никогда его не боялся; тѣмъ не менѣе лицо его, которое было блѣдно и раньше, покрылось теперь какимъ-то землистымъ оттѣнкомъ, и, несмотря на всѣ свои усилія, онъ не могъ сдержать дрожи, когда, взглянувъ на него, сказалъ:
-- Что надо здѣсь этому негодяю? Развѣ вы не знаете, что это каторжникъ, воръ и грабитель?
-- Кто бы онъ ни былъ, ради Бога выслушайте его, мистеръ Никкльби!-- воскликнули оба брата съ такимъ волненіемъ въ голосѣ, что Ральфъ невольно взглянулъ на Брукера пристальнѣе.
-- Юноша, о которомъ только-что говорили эти джентльмены...
-- Ну, что же дальше?-- сказалъ Ральфъ, продолжая упорно смотрѣть на говорившаго, точно онъ былъ не въ силахъ оторвать отъ него взглядъ.
-- ...Котораго я видѣлъ въ постели мертвымъ и который теперь въ могилѣ...
-- Который теперь въ могилѣ,-- повторилъ за нимъ Ральфъ, какъ въ бреду.
Брукеръ взглянулъ на него и, торжественнымъ жестомъ вытянувъ руку, докончилъ:
-- Онъ вашъ единственный сынъ. Это такъ же вѣрно, какъ то, что на небѣ есть Богъ!
Среди воцарившагося гробового молчанія Ральфъ безсильно опустился на стулъ, сжимая виски обѣими руками. Минуту спустя онъ отнялъ руки, и никогда человѣческій взглядъ не видѣлъ такого ужаснаго, такого искаженнаго лица, лица призрака,-- какое было у него въ эту минуту. Опять онъ молча и неподвижно уставился на стоявшаго передъ нимъ Брукера.
-- Джентльмены, я не прошу прощенія,-- продолжалъ Брукеръ,-- его нѣтъ для меня на землѣ, и если, разсказывая вамъ мою исторію, я упомянулъ о томъ безчеловѣчно жестокомъ обращеніи, которое мнѣ пришлось вынести и которое заставило меня совершить злодѣяніе, быть можетъ, противное моей натурѣ, я сдѣлалъ это только потому, что эти подробности составляютъ необходимую частью моего разсказа, а вовсе не съ цѣлью оправдываться. Я виноватъ и для меня нѣтъ оправданія!
Онъ замолчалъ, собираясь съ мыслями. Затѣмъ, отвернувшись отъ Ральфа и обращаясь къ братьямъ, продолжалъ еще болѣе почтительнымъ и смиреннымъ тономъ:
-- Лѣтъ двадцать, двадцать пять тому назадъ между людьми, имѣвшими дѣла съ этимъ человѣкомъ, былъ одинъ джентльменъ, большой кутила и страстный охотникъ. Онъ промоталъ все свое состояніе и принялся за деньги сестры. Оба они были сиротами, и дѣвушка жила въ домѣ брата, какъ хозяйка. Ужъ не знаю, для того ли, чтобы упрочить на нее свое вліяніе и окончательно овладѣть ея волей, или для чего другого, только онъ (тутъ разсказчикъ указалъ на Ральфа) часто бывалъ у нихъ въ Лейчестерѣ и даже гостилъ по нѣскольку дней. Правда, были у него съ хозяиномъ и дѣла (надо сказать, что обстоятельства послѣдняго были въ то время очень плохи); можетъ, онъ бывалъ у нихъ и за дѣломъ; какъ бы то ни было, онъ не остался въ накладѣ, дѣвушка была не особенно молода, но, говорятъ, очень хороша собой и съ состояніемъ. Съ теченіемъ времени онъ женился на ней. Та же самая жажда наживы, которая понудила его къ этому браку, заставила его держать свою женитьбу въ строгой тайнѣ, потому что въ завѣщаніи отца его жены былъ параграфъ, который гласилъ, что если дѣвушка выйдетъ замужъ безъ согласія брата, все ея состояніе, до замужества принадлежавшее ей безраздѣльно, переходитъ въ боковую линію. Братъ же не давалъ своего согласія, иначе какъ за изрядную сумму Мистеръ Никкльби не соглашался на такую крупную жертву, и такимъ образомъ они были принуждены держать свой бракъ въ секретѣ, въ ожиданіи, пока братецъ сломитъ себѣ шею въ пьяномъ видѣ или умретъ отъ бѣлой горячки. Но онъ не сдѣлалъ ни того, ни другого, а между тѣмъ у нихъ родился сынъ. Ребенка отдали кормилицѣ далеко отъ того мѣста, гдѣ жили мать и отецъ. Мать раза три украдкой навѣщала его; отецъ (которымъ въ то время жажда наживы овладѣла сильнѣе, чѣмъ когда бы то ни было, потому что зять его былъ очень боленъ -- день это дня ему становилось все хуже, и состояніе жены могло каждую минуту перейти въ его руки), отецъ, не желая возбуждать подозрѣній, совсѣмъ не видѣлъ ребенка. Между тѣмъ больной все тянулъ, да тянулъ. Жена мистера Никкльби не разъ требовала, чтобы онъ объявилъ объ ихъ бракѣ, но онъ каждый разъ ей въ этомъ отказывалъ. Теперь она жила отдѣльно отъ брата, въ одномъ заброшенномъ и мрачномъ загородномъ домѣ; она вела очень унылую жизнь и была лишена всякаго общества, если не считать общества пьяныхъ буяновъ-сосѣдей. Мужъ ея продолжалъ жить въ Лондонѣ и съ головой ушелъ въ свои дѣла. Вскорѣ между ними возникли несогласія; начались взаимныя обвиненія, и къ концу седьмого года ихъ женитьбы, когда оставалось всего нѣсколько недѣль до смерти брата, которая все устраивала, жена бросила мужа и сбѣжала съ какимъ-то молодымъ человѣкомъ.
Разсказчикъ умолкъ; молчалъ и Ральфъ. Братья сдѣлали Брукеру знакъ продолжать.
-- Тогда-то я и узналъ все это изъ его собственныхъ устъ. Въ то время это уже ни для кого не было тайной: и братъ, и многіе другіе знали объ ихъ бракѣ, но мнѣ онъ разсказалъ объ этомъ потому, что нуждался въ моихъ услугахъ. Онъ хотѣлъ поймать бѣглецовъ. Говорили, будто онъ разсчитывалъ извлечь выгоду изъ позора жены, но я думаю, что больше всего онъ хотѣлъ отомстить, потому что трудно сказать, что въ этомъ человѣкѣ сильнѣе, алчность или мстительность. Ему не удалось ихъ поймать, а черезъ нѣсколько мѣсяцевъ послѣ того жена его умерла. Не знаю, думалъ ли онъ, что можетъ привязаться къ ребенку, или просто не хотѣлъ, чтобы тотъ попалъ въ руки жены, только вскорѣ послѣ ея побѣга онъ поручилъ мнѣ взять его отъ кормилицы и привезти къ нему. Такъ я и сдѣлалъ.
Тутъ Брукеръ понизилъ голосъ и, указывая на Ральфа, продолжалъ:
-- Онъ дурно, жестоко обращался со мной (какъ-то недавно я встрѣтилъ его на улицѣ и напомнилъ ему это), я ненавидѣлъ его. Я привезъ ребенка и помѣстилъ въ его домѣ, на чердакѣ. Вслѣдствіе плохого ухода, мальчикъ былъ очень болѣзненный, и мнѣ пришлось позвать доктора, который сказалъ, что ему необходима перемѣна воздуха, иначе онъ умретъ. Кажется, тогда-то мнѣ въ первый разъ и пришло въ голову то, что я потомъ сдѣлалъ. Мистеръ Никкльби пробылъ въ отсутствіи шесть недѣль; когда онъ вернулся, я сказалъ ему, что ребенокъ умеръ и похороненъ. Я заранѣе придумалъ разсказъ со всѣми подробностями, чтобы онъ не могъ ни въ чемъ меня заподозрить. Потому ли, что смерть ребенка шла въ разрѣзъ какимъ-нибудь его планамъ, или ужъ таково естественное влеченіе природы, даже у такихъ людей, какъ этотъ, только онъ былъ дѣйствительно огорченъ, и это обстоятельство еще болѣе укрѣпило мою рѣшимость открыть ему со временемъ мою тайну, потребовавъ за это съ него хорошенькій кушъ. Какъ и многіе другіе, я не разъ слыхалъ о іоркширскихъ школахъ, принимающихъ дѣтей на полное содержаніе, и я свезъ мальчика въ одну изъ такихъ школъ, которую содержалъ нѣкто Сквирсъ. Тамъ я его и оставилъ подъ именемъ Смайка. Шесть лѣтъ я выплачивалъ за него по двадцати фунтовъ ежегодно, никому не заикаясь о своей тайнѣ. Съ отцомъ ребенка мы разстались въ ссорѣ; я ушелъ отъ него изъ-за его жостокаго обращенія. Затѣмъ я былъ сосланъ и пробылъ въ ссылкѣ около восьми лѣтъ. Когда, наконецъ, я вернулся, я отправился прямо въ Іоркширъ и въ тотъ же день вечеромъ навелъ справки о пансіонерахъ той школы, куда былъ отданъ Смайкъ; оказалось, что онъ бѣжалъ съ молодымъ джентльменомъ, который носилъ ту же фамилію, что и его отецъ. Я сейчасъ же отправился въ Лондонъ, разыскалъ его отца и, намекнувъ, что я могу открыть ему важную тайну, попросилъ у него немного денегъ, но онъ меня обругалъ и прогналъ. Тогда я свелъ знакомство съ его клеркомъ; я далъ ему мало-по-малу понять, что мнѣ извѣстно кое-что, что можетъ принести ему немалую выгоду, и наконецъ, разсказалъ все то, что вы уже знаете. Я сказалъ ему, что этотъ юноша вовсе не сынъ человѣка, который предъявляетъ на него отцовскія права. Въ продолженіе всего этого времени я не видалъ Смайка. Отъ своего новаго знакомаго я узналъ, что онъ боленъ и гдѣ онъ находится, и тотчасъ отправился его разыскивать, въ надеждѣ, что онъ узнаетъ меня и что это послужитъ лишнимъ доказательствомъ правдивости моихъ словъ. Я явился передъ нимъ неожиданно, и онъ узналъ меня прежде, чѣмъ я успѣлъ открыть ротъ. Еще бы ему было не узнать меня, бѣдняжкѣ! Божусь, что я бы узналъ его тотчасъ, встрѣться онъ мнѣ хоть въ Индіи. Все то же жалкое личико, какое у него было у крошки. Нѣсколько дней я провелъ въ нерѣшимости, что мнѣ дѣлать, и наконецъ явился къ молодому джентльмену, который за нимъ ходилъ; но онъ мнѣ сказалъ, что бѣдный мальчикъ умеръ. Этотъ джентльменъ знаетъ, что Смайкъ меня тотчасъ узналъ, и говорилъ, что онъ не разъ вспоминалъ, какъ я отвозилъ его въ школу и какъ мы съ нимъ жили на чердакѣ (это былъ чердакъ его отцовскаго дома). Мой разсказъ конченъ. Теперь я прошу, чтобы меня поставили на очную ставку съ содержателемъ школы. Я готовъ отвѣчать на какой угодно допросъ, готовъ присягнуть, что каждое мое слово правда. Великій грѣхъ взялъ я на душу!
-- Несчастный, чѣмъ же вы теперь загладите свой грѣхъ?!-- воскликнули братья.
-- Ничѣмъ, джентльмены, ничѣмъ! Что же я могу теперь сдѣлать, на что мнѣ надѣяться? Я старъ годами и еще старѣе горькимъ опытомъ жизни. Я знаю, что моя исповѣдь не принесетъ мнѣ ничего, кромѣ новыхъ страданій и новой заслуженной кары, и все-таки утверждаю, что каждое мое слово -- правда, и буду стоять на своемъ, что бы меня ни ожидало за это. Видно мнѣ суждено быть орудіемъ возмездія человѣку, который, преслѣдуя свои низкія цѣли, довелъ свое родное дитя до могилы. Что жъ, мой грѣхъ -- я и въ отвѣтѣ. Я слишкомъ поздно раскаялся; для меня нѣтъ надежды ни въ этомъ мірѣ, ни въ будущемъ!
Не успѣлъ онъ договорить, какъ лампа, стоявшая на столѣ возлѣ Ральфа, грохнулась на полъ, и комната погрузилась во мракъ. Наступило минутное смятеніе, пока позвали слугу и потребовали свѣта; когда же въ комнату внесли зажженную лампу, Ральфа не оказалось.
Братья Чирибль и Тимъ Линкинвотеръ нѣсколько минутъ обсуждали вопросъ, вернется онъ или нѣтъ; когда же, наконецъ, всѣ трое убѣдились, что онъ ушелъ совсѣмъ, то естественно возникъ новый вопросъ, не послать ли за нимъ. Припомнивъ, какое у него было странное лицо во время разсказа Брукера, добряки рѣшили, что онъ могъ заболѣть и что они обязаны послать о немъ справиться подъ какимъ-нибудь предлогомъ. Воспользовавшись присутствіемъ Брукера, о дальнѣйшей участи котораго они не успѣли переговорить съ Ральфомъ, братья, прежде чѣмъ идти спать, отправили къ Ральфу посланнаго узнать, какъ онъ пожелаетъ распорядиться съ Брукеромъ.