Ральфъ назначаетъ послѣднее свиданіе и принимаетъ гостей.
Выбравшись тайкомъ, какъ воръ, изъ дома братьевъ Чирибль, Ральфъ Никкльби очутился на улицѣ и, какъ слѣпой, ощупывающій дорогу, вытянувъ впередъ руки, вышелъ изъ Сити и побрелъ домой неувѣреннымъ шагомъ, безпрестанно оглядываясь, какъ человѣкъ, который боится погони или, вѣрнѣе, ждетъ, что вотъ-вотъ его остановятъ и потащатъ къ допросу.
Ночь была темная; холодный, рѣзкій вѣтеръ бѣшено гналъ передъ собою тучи, быстро смѣнявшія другъ друга. Одна изъ этихъ тучъ, нависшая черною зловѣщею массою надъ головою Ральфа Никкльби, казалось, преслѣдовала его. Всѣ другія тучи летѣли и кружились въ общемъ вихрѣ, одна только печально тянулась сзади Ральфа и ползла за нимъ, какъ мрачная тѣнь. Ральфъ нѣсколько разъ оглядывался на нее и даже останавливался, чтобы пропустить ее впередъ; но едва пускался онъ снова въ путь, какъ она опять была сзади и надвигалась медленно и торжественно, какъ похоронная процессія.
Ему надо было пройти мимо одного убогаго маленькаго кладбища, возвышавшагося только на нѣсколько футовъ надъ уровнемъ улицы, отъ которой оно отдѣлялось невысокой желѣзной рѣшеткой. Это было мрачное, нездоровое, печальное мѣсто, гдѣ каждая тощая травка, казалось, говорила, что она вскормлена прахомъ несчастныхъ людей, которые покоятся здѣсь, что она пустила корни въ могилы бѣдняковъ, погребенныхъ еще заживо въ сырыхъ подвалахъ и грязныхъ притонахъ, умирающихъ съ голода пьяницъ. Смѣло можно сказать, что эти несчастные, грудами наваленные другъ на друга, и отдѣленные отъ живыхъ лишь горстью земли да парою досокъ, лежатъ здѣсь въ такомъ же тѣсномъ сосѣдствѣ между собой, въ какомъ они прожили всю жизнь, передавая другъ другу нравственную и умственную заразу. Здѣсь мертвецы живутъ почти бокъ-о-бокъ съ живыми, въ нѣсколькихъ вершкахъ отъ толпы, которая топчетъ ихъ, проходя мимо. Здѣсь покоятся скромные люди, "наши любезные братья и сестры", какъ называлъ ихъ румяный священникъ, тропясь поскорѣе зарыть.
Проходя мимо этого кладбища, Ральфъ вспомнилъ вдругъ, какъ ему пришлось однажды участвовать, въ качествѣ присяжнаго, въ одномъ судебномъ дѣлѣ, гдѣ шла рѣчь о человѣкѣ, перерѣзавшемъ себѣ горло. Онъ вспомнилъ, что его похоронили именно на этомъ кладбищѣ. Онъ не могъ мнѣ объяснить, почему именно теперь, въ первый разъ за всю свою жизнь, ему вспомнился этотъ покойникъ, когда столько разъ онъ проходилъ тутъ, не помышляя о немъ, нимало не интересуясь этимъ самоубійцей. Тѣмъ не менѣе онъ остановился, ухватился обѣими руками за желѣзную рѣшетку ограды и сталъ съ жадностью вглядываться въ темноту, разыскивая глазами могилу самоубійцы.
Въ это время на противоположномъ концѣ улицы показалась толпа пьяныхъ, приближавшаяся съ пѣснями и криками. Тѣ, кто былъ потрезвѣе, уговаривали остальныхъ разойтись по домамъ, но это не дѣйствовало. Гуляки, что называется, разошлись во всю, и одинъ изъ нихъ, какой-то тщедушный хромоножка, началъ плясать съ такими уморительными ужимками, что вся ватага покатывалась со смѣху. Даже Ральфъ какъ будто заразился этимъ весельемъ и громко захохоталъ, чѣмъ обратилъ на себя вниманіе своего сосѣда: тотъ обернулся и заглянулъ ему въ лицо. Наконецъ, пьяная ватага прошла своею дорогою; Ральфъ остался одинъ и снова съ удвоеннымъ интересомъ началъ всматриваться въ мракъ, окутывающій кладбище. Вдругъ онъ припомнилъ, какъ на судѣ одинъ изъ свидѣтелей заявилъ, что видѣлъ самоубійцу за минуту до смерти и что тотъ былъ въ очень веселомъ настроеніи, когда они разставались. Онъ вспомнилъ также, что это обстоятельство крайне удивило тогда его и другихъ присяжныхъ.
Въ то время, когда Ральфъ стоялъ такимъ образомъ у ограды, продолжая пристально всматриваться въ ряды могилъ, среди которыхъ онъ, конечно, не могъ узнать той, которую искалъ, передъ его умственнымъ взоромъ вдругъ словно выплыло лицо покойнаго съ его остановившимся, тусклымъ взглядомъ, и въ памяти его отчетливо, до мелочей, воскресла вся обстановка самоубійства, поскольку она выяснилась тогда на судѣ. Всѣ эти странныя воспоминанія доставляли ему какое-то необъяснимое удовольствіе. И даже, когда онъ отошелъ отъ рѣшетки и направился опять къ своему дому, лицо самоубійцы продолжало преслѣдовать его совершенно такъ же, какъ однажды въ дѣтствѣ (онъ хорошо это помнилъ) его преслѣдовала страшная фигура, которую онъ гдѣ-то видѣлъ нарисованною на дверяхъ. Но по мѣрѣ того, какъ онъ подходилъ къ дому, лицо покойника и связанныя съ нимъ воспоминанія начали понемногу тускнѣть, и Ральфъ задумался о печальномъ одиночествѣ, которое ожидало его дома.
Чувство тоски охватывало его все сильнѣе и сильнѣе, такъ что, когда, наконецъ, онъ подошелъ къ своей квартирѣ, онъ долго не могъ рѣшиться повернуть ключъ и открыть дверь. Войдя въ прихожую, онъ невольно подумалъ, что, запирая за собой наружную дверь, онъ какъ бы ставитъ послѣднюю преграду между собой и людьми. Тѣмъ не менѣе онъ съ шумомъ захлопнулъ ее и заперъ на замокъ. Въ домѣ было темно, какъ въ могилѣ. Боже, какъ все здѣсь было печально, угрюмо и мрачно!
Дрожа всѣмъ тѣломъ, Ральфъ поднялся въ ту комнату, въ которой читатель уже видѣлъ его одинъ разъ въ большомъ волненіи. Онъ обѣщалъ себѣ не вспоминать о томъ, что случилось, пока не вернется домой. Теперь онъ былъ дома: пора было основательно обо всемъ поразмыслить.
Его сынъ, его единственный ребенокъ! Онъ ни на минуту въ этомъ не сомнѣвался; онъ зналъ, что это была правда, зналъ такъ же вѣрно, какъ будто самъ, своими глазами онъ видѣлъ, какъ все это происходило сначала и до конца. Единственный его сынъ умеръ! Умеръ на рукахъ Николая, окруженный его любовью, его заботами, считая его своимъ ангеломъ-хранителемъ. Вотъ что была для него всего обиднѣе, всего больнѣе!
Всѣ отвернулись отъ него, всѣ его покинули какъ разъ въ тотъ моментъ, когда ему болѣе чѣмъ когда-нибудь нужна поддержка. Даже деньги его уже не имѣютъ силы надъ ними! Все выплыветъ теперь наружу и станетъ достояніемъ цѣлаго свѣта... А потомъ эта дуэль и смерть молодого лорда, бѣгство за-границу его коварнаго друга, ускользнувшаго отъ преслѣдованія, потеря десяти тысячъ фунтовъ, разоблаченіе его заговора съ Грайдомъ чуть не въ моментъ полнаго успѣха... Наконецъ, крушеніе всѣхъ другихъ его плановъ, неувѣренность въ собственной безопасности и какъ послѣдняя капля, переполнившая чашу, смерть его несчастнаго сына, проклинающаго въ послѣднюю минуту отца и благословляющаго Николая! Все рушилось разомъ и, казалось, готовилось раздавить его самого подъ развалинами.
Онъ чувствовалъ и понималъ, что, если бы даже Брукеру не удалась его адская хитрость и онъ, Ральфъ, зналъ бы, что сынъ его живъ, и если бы даже этотъ сынъ выросъ на его глазахъ, онъ былъ бы, по всей вѣроятности, равнодушнымъ, суровымъ, жестокимъ отцомъ. Но въ то же время у него мелькала мысль, что, можетъ быть, тогда бы онъ и измѣнился, что, можетъ быть, присутствіе сына благодѣтельно подѣйствовало бы на него, смягчило бы его сердце, и оба они были бы счастливы. Ему даже начинало казаться, что именно эта предполагаемая смерть ребенка и бѣгство жены сдѣлали его тѣмъ суровымъ, черствымъ человѣкомъ, какимъ онъ быль теперь. Ему почти казалось, что было время, когда онъ былъ совершенно инымъ, и онъ старался убѣдить себя, что возненавидѣлъ Николая за его молодость и жизнерадостность, напоминавшія ему его счастливаго соперника, похитителя его жены, чести и надежды на счастье!
Но этотъ мимолетный приливъ нѣжности, тихаго сожалѣнія о минувшемъ быль каплей въ бушующемъ морѣ его гнѣва и злобы. Его ненависть къ Николаю, возникшая инстинктивно, почти съ перваго взгляда, укрѣплялась на почвѣ его собственныхъ неудачъ, поддерживалась отвагой смѣльчака, идущаго напроломъ противъ всѣхъ его плановъ, раздавалась успѣхами этого смѣльчака и, наконецъ, достигла своего апогея, доводя его почти до безумія. И вотъ теперь оказывается, что этотъ самый Николай, котораго онъ такъ ненавидѣлъ, былъ якоремъ спасенія для его несчастнаго сына, для его родного ребенка, былъ его покровителемъ, его вѣрнымъ, любящимъ другомъ. Онъ окружалъ его лаской и любовью, которыхъ бѣдный ребенокъ не зналъ съ самаго дѣтства! Онъ научилъ его ненавидѣть отца, презирать самое его имя. Теперь онъ счастливъ воспоминаніемъ объ этомъ, счастливъ своимъ торжествомъ, тогда какъ его сердце, сердце Ральфа Никкльби, переполнено желчью и злобой! Одна мысль о привязанности его сына къ этому человѣку приводила его въ изступленіе. Стоило только ему представить своего сына на смертномъ одрѣ, окруженнаго заботами Николая, стоило только вообразить, какъ умирающій благодаритъ своего друга угасающимъ голосомъ и испускаетъ духъ на его рукахъ; стоило ему вспомнить на-ряду съ этимъ, какъ онъ мечталъ возвратить несчастнаго мальчика Сквирсу, погубить его, доконать его, своего сына, потому что считалъ и его своимъ смертельнымъ врагомъ, какъ друга Николая, стоило ему вспомнить все это, и онъ готовъ былъ рвать на себѣ волосы отъ бѣшенства. Онъ скрежеталъ зубами, размахивалъ руками, глядѣлъ вокругъ блуждающимъ взглядомъ, сверкавшимъ даже въ темнотѣ.
-- Конечно!-- воскликнулъ онъ въ отчаяніи.-- Я разбитъ, уничтоженъ! Онъ правъ: настала ночь! Да неужто и впрямь нѣтъ средствъ вырвать у нихъ изъ рукъ побѣду? Презрѣть ихъ состраданіе, ихъ жестокую жалость? Неужели никто, даже дьяволъ мнѣ не поможетъ!
Въ эту минуту образъ самоубійцы, вызванный его воображеніемъ незадолго передъ тѣмъ, когда онъ стоялъ у кладбища, вдругъ вновь ярко выплылъ передъ его глазами. Онъ ясно видѣлъ передъ собою трупъ съ накрытою чѣмъ-то бѣлымъ головою. совершенно такой, какимъ онъ былъ тогда. Вотъ и ноги, вытянутыя, окоченѣвшія, словно изъ мрамора, онъ хорошо ихъ помнилъ... Родные покойнаго, дрожащіе, блѣдные, являются засвидѣтельствовать передъ судомъ всѣ обстоятельства дѣла. Онъ снова слышитъ скорбный плачъ женщинъ, видятъ угрюмыхъ, молчаливыхъ мужчинъ... Разсказъ не длиненъ -- тоска и мракъ, борьба, отчаяніе, и, наконецъ, побѣда: одно движеніе руки этого, теперь бреннаго праха, и вся житейская сутолока, эта юдоль скорбей и печали, осталась далеко позади...
Ральфъ молча постоялъ нѣсколько минутъ, затѣмъ вышелъ изъ комнаты и сталъ тихонько подниматься но скрипучей лѣстницѣ. Вотъ онъ на самомъ верху, на чердакѣ. Онъ вошелъ, захлопнулъ за собою дверь и остановился. Это былъ самый обыкновенный чердакъ, хотя тутъ стояла и старая, поломанная деревянная кровать, на которой когда-то спалъ его сынъ за неимѣніемъ лучшей. Ральфъ быстро отвернулся, чтобы не видѣть ея, и присѣлъ въ уголкѣ, какъ можно подальше.
Слабый свѣтъ уличныхъ фонарей, проникавшій сюда сквозь ничѣмъ не завѣшанное окно, позволялъ составить себѣ смутное представленіе о внутренности этого помѣщенія, хотя и трудно было различить очертаніе отдѣльныхъ предметовъ -- валяющагося по угламъ разнаго хлама, старыхъ, обвязанныхъ веревками чемодановъ и сломанной мебели. Досчатый потолокъ шелъ наискось отъ одной стѣны къ другой; съ одной стороны онъ былъ довольно высокъ, съ другой, сходился съ поломъ. Туда-то, въ вышину и устремилъ Ральфъ свой взглядъ; нѣсколько секундъ онъ смотрѣлъ въ одну точку, какъ будто не могъ оторваться, затѣмъ всталъ, пододвинулъ къ тому мѣсту старый сундукъ, на которомъ сидѣлъ передъ тѣмъ, сталъ на него и нащупалъ руками толстый желѣзный крюкъ, крѣпко вбитый въ балку.
Въ эту минуту раздался громкій стукъ у наружной двери. Послѣ минутной нерѣшимости Ральфъ отворилъ окно и спросилъ:
-- Кто тутъ?
-- Мнѣ надо видѣть мистера Никкльби,-- отвѣтилъ чей-то голосъ.
-- Зачѣмъ?
-- Я не могу разобрать, кто со мной говоритъ, кажется, не мистеръ Никкльби?-- спросили снизу.
Дѣйствительно голосъ Ральфа трудно было узнать, тѣмъ не менѣе говорилъ именно онъ. Такъ онъ и сказалъ.
Тутъ неизвѣстный посѣтитель сообщилъ, что его прислали братья Чирибль узнать, прикажетъ ли мистеръ Никкльби задержать человѣка, котораго онъ нынче видѣлъ у нихъ. Братья Чирибль просили извинить ихъ за причиненное безпокойство, такъ какъ теперь уже полночь, но они не хотѣли ничего предпринимать безъ вѣдома мистера Ральфа.
-- Задержите его у себя до завтра,-- крикнулъ Ральфъ въ отвѣтъ,-- а завтра пусть приведутъ его сюда. Пусть и племянникъ мой тоже приходитъ... ну, разумѣется, и оба братца. Милости просимъ всю компанію!
-- Въ которомъ часу прикажете приходить?-- спросилъ посланный.
-- Когда хотите!-- прокричалъ съ бѣшенствомъ Ральфъ.-- Послѣ обѣда, что ли,-- для меня безразличію.
Онъ подождалъ, пока смолкли шаги посланнаго и тогда, взглянувъ на небо, увидѣлъ или ему показалось, что онъ видитъ ту самую тучу, которая преслѣдовала его всю дорогу и теперь нависла надъ его домомъ.
-- Я понимаю, въ чемъ дѣло!-- прошепталъ онъ.-- Всѣ эти безсонныя ночи, тяжелые сны, страхи, которыя я испытывалъ въ послѣднее время,-- чѣмъ они объясняются,-- вотъ ключъ къ загадкѣ! Ахъ, если бы человѣкъ могъ цѣною души достигнуть осуществленія своихъ завѣтныхъ желаній, съ какимъ наслажденіемъ я продалъ бы свою душу и не потребовалъ бы отсрочки!
Вѣтеръ донесъ до него звонъ большого церковнаго колокола...
-- Звони, звони погромче!-- крикнулъ Ральфъ дикимъ голосомъ.-- Морочь людей, лги имъ побольше своимъ желѣзнымъ языкомъ! Трезвонь по случаю радостныхъ событій, по случаю рожденій, которыхъ такъ страстно ждутъ наслѣдники, теряющіе при этомъ надежду на наслѣдство,-- по случаю бракосочетаній, которымъ можетъ порадоваться самъ дьяволъ! Гуди протяжнѣе по усопшему, который не успѣлъ еще улечься въ могилу, какъ наслѣдники уже расхитили все его достояніе! Сзывай на молитву святошъ-лицемѣровъ, а главное не забывай привѣствовать нарожденіе каждаго новаго года, сокращающаго существованіе этого проклятаго міра! Вотъ мнѣ такъ не нужны колокола, не нужно церковныхъ церемоній! Бросьте меня, когда я издохну, на навозную кучу, и пусть мой трупъ заразитъ окружающій воздухъ!
Оглянувшись вокругъ дикимъ взглядомъ, въ которомъ сквозило бѣшенство и отчаяніе, онъ погрозилъ кулакомъ мрачному, грозному небу и захлопнулъ окно.
Дождь и градъ стучатъ въ стекла. Вѣтеръ стонетъ и завываетъ съ трубѣ. Окопная рама трещитъ подъ напоромъ бури, какъ будто чья-то нетерпѣливая рука пытается открыть ее изнутри. Но нѣтъ, тамъ нѣтъ никого, кто могъ бы открыть эту раму: ей уже болѣе не суждено открываться.
-----
-- Однако, что же это значитъ,-- сказалъ одинъ изъ прохожихъ.-- Джентльмены говорятъ, что вотъ уже два часа, какъ они стучатся къ нему и не могутъ достучаться.
-- А между тѣмъ вчера онъ навѣрно вернулся домой, -- замѣтилъ другой,-- я самъ слышалъ, какъ онъ разговаривалъ изъ слухового окна съ кѣмъ-то стоявшимъ на улицѣ.
Мало-по-малу собралась куча зѣвакъ. Услышавъ, что говорятъ объ окнѣ чердака, нѣкоторые перешли черезъ улицу, чтобы постараться заглянуть въ него. Вскорѣ убѣдились, что домъ запертъ и вообще пребываетъ совершенно въ такомъ же видѣ, въ какомъ наканунѣ его оставила служанка, уходя. Отсюда рядъ новыхъ догадокъ. Наконецъ двое-трое смѣльчаковъ проникли внутрь черезъ окно, остальная толпа осталась на улицѣ ждать результатовъ. Люди, отправившіеся на розыски, обошли весь первый этажъ, вездѣ отворили ставни и, видя, что все въ порядкѣ, а хозяевъ нѣтъ дома, колебались, продолжать ли имъ свои изслѣдованія. Но тутъ кто-то замѣтилъ, что они не были еще на чердакѣ, т. е. именно тамъ, гдѣ въ послѣдній разъ видѣли Ральфа, и всѣ сейчасъ же двинулись наверхъ, осторожно ступая но лѣстницѣ, такъ какъ могильная тишина, царившая въ домѣ, внушала имъ какой-то невольный, непонятный страхъ.
На площадкѣ передъ дверью чердака всѣ въ нерѣшительности остановились и переглянулись между собой. Наконецъ тотъ, кто первый предложилъ зайти на чердакъ, тихонько толкнулъ дверь, просунулъ голову внутрь и сейчасъ же отскочилъ назадъ.
-- Ужасно страшно,-- прошепталъ онъ,-- кажется, онъ спрятался за дверью. Посмотрите.
Всѣ столпились въ дверяхъ, стараясь заглянуть, что тамъ такое, какъ вдругъ одинъ, оттолкнувъ остальныхъ, съ крикомъ бросился впередъ, выхвативъ ножъ изъ кармана и, перерѣзавъ веревку, снялъ трупъ. Ральфъ отвязалъ веревку съ одного изъ старыхъ чемодановъ, валявшихся на чердакѣ, и повѣсился на крюкѣ надъ люкомъ, въ томъ самомъ мѣстѣ, которое четырнадцать лѣтъ тому назадъ такъ часто приковывало къ себѣ полный безотчетнаго дѣтскаго ужаса взглядъ его бѣднаго, покинутаго маленькаго сына.