Слѣдъ потерянъ.
Долго Саксенъ бродилъ взадъ и впередъ по набережнымъ величаваго, стариннаго города Бордо, напрасно добиваясь опредѣленныхъ свѣдѣній о "Дочери Океана" -- такъ долго, что въ глазахъ у него рябило отъ мачтъ и кораблей, и подошвы зудѣли отъ ходьбы по мостовой. Онъ уже потерялъ много драгоцѣннаго времени: ночь въ Бристолѣ, день въ Лондонѣ, еще ночь въ Бордо, но помочь этому нельзя было. Утренній поѣздъ изъ Бристоля въ Лондонъ не былъ разсчитанъ, чтобы поспѣть къ отходу утренняго почтоваго парохода изъ Лондона въ Парижъ, а почтовый поѣздъ изъ Парижа доставилъ его въ старинную столицу Гвіенны между десятью и одиннадцатью часами вечера. Но Саксенъ вооружился той же силою воли, которая поддерживала его до той минуты, и приступилъ къ своимъ розыскамъ въ Бордо такъ же энергично, какъ и въ Лондонѣ, какъ и въ Бристолѣ, какъ-бы рѣшившись наверстать усиленнымъ терпѣніемъ и упорствомъ невольно упущенное время.
Онъ еще ни разу не сносился съ Грэторексомъ. Онъ твердо положилъ себѣ дѣйствовать совершенно особнякомъ, безъ всякой посторонней помощи или совѣта. Онъ, можетъ статься, затруднился бы объясненіемъ того чувства, которое не допускало его раздѣлить съ кѣмъ бы то ни было отвѣтственность поставленной себѣ задачи -- самъ не съумѣлъ бы уяснить себѣ, почему, съ той самой минуты какъ онъ отгадалъ, что Геленъ Ривьеръ вовлечена его родственникомъ въ его бѣгство, онъ ревниво хранилъ догадку эту про себя, и рѣшился идти но нежданно открывшемуся ему пути одинъ и безъ помощи. Между тѣмъ такъ было на самомъ дѣлѣ. Онъ чувствовалъ, что имя этой дѣвочки для него святыня; что ему ни за что не выговорить этого имени; что ему одному надлежитъ отыскать ее и спасти.
Онъ думалъ о ней безпрерывно. Ничто другое не шло ему на умъ. Во всю долгую, скучную дорогу, денно и нощно, во снѣ и наяву, опасность, грозившая ей, постоянно была въ его мысляхъ. Онъ видѣлъ лицо ея всего два раза во всю свою жизнь; однако оно представлялось ему такъ же явственно, какъ будто онъ съ дѣтства сроднился съ его нѣжной, блѣдной красотою. У него все сердце изнывало, когда онъ вспоминалъ ея глаза -- эти за душу хватающіе глаза, съ ихъ, столь памятнымъ ему, взглядомъ, напоминающимъ плѣнную дикую козочку. Тогда онъ смутно спрашивалъ себя, всегда ли у нихъ былъ этотъ взглядъ? увидитъ ли онъ ихъ когда-нибудь сіяющими улыбкой! Знавала ли она безпечное, солнечное блаженство дѣтства? оглашался ли домъ отца ея музыкой ея смѣха?...
Предаваясь подобному раздумью въ то время, какъ разнообразныя низменности средней Франціи мелькали мимо оконъ вагона, онъ иногда сворачивалъ и на другого рода, ужь вовсе неидущія къ дѣлу догадки: помнитъ ли она его? узнаетъ ли она его при встрѣчѣ? вспоминала ли она о немъ, послѣ того дня, какъ онъ заплатилъ за ея мѣсто на седжбрукской станціи? И въ концѣ всѣхъ этихъ запутанныхъ и безсвязныхъ мыслей, постоянно являлся страшный, неотвязный вопросъ: любитъ ли она Вильяма Трефольдена?
Онъ твердилъ себѣ, что это невозможно. Сотни разъ повторялъ онъ себѣ, что Господь милостивъ и справедливъ и не обрекъ бы эту чистую, молодую душу на такую роковую ошибку; такъ онъ разсуждалъ, но -- все-таки дрожь брала его отъ страха.
А если это несчастье дѣйствительно случилось -- что тогда? Что, если они уже обвѣнчаны? Это предположеніе было для него невыносимо, и повременамъ пронимало его, словно острою физической болью. Какъ ни отгонялъ онъ его отъ себя, оно упорно возвращалось.
Но изъ чего эта боль? Откуда эта мука, эта неугомонная энергія, несокрушимая воля, незнающая ни усталости, ни унынія, ни тѣни желанія обратиться вспять? Этихъ вопросовъ онъ себѣ не задавалъ ни разу, а еслибы ихъ сдѣлалъ ему другой человѣкъ, онъ, по всей вѣроятности, отвѣчалъ бы, что жалѣетъ Геленъ Ривьеръ изъ глубины души, и что онъ чувствовалъ бы то же и поступилъ бы точно такъ же по поводу всякой другой невинной и безпомощной дѣвушки, будь она въ такомъ же положеніи. Одна жалость, сказалъ бы онъ. Разумѣется, жалость. Чему же быть, какъ не жалости?
Въ такомъ-то настроеніи, снѣдаемый тоскою, и движимый лихорадочной дѣятельностью, возраставшей съ каждымъ часомъ, молодой человѣкъ проѣхалъ всѣ сотни миль, раздѣляющія Бристоль отъ Бордо, и теперь странствовалъ по огромному городу и безконечнымъ набережнымъ, продолжая свои поиски.
Онъ удостовѣрился, что "Дочь Океана" пришла въ портъ, и разгружается оноло какого-то моста. Отсылаемый однимъ корабельнымъ агентомъ къ другому, сбитый съ толку разнорѣчивыми свѣдѣніями и наставленіями, онъ съ величайшимъ трудомъ отыскалъ пароходъ, и отыскавъ, насилу могъ добиться вниманія и отвѣта отъ кого-нибудь изъ возившихся около него. "Дочь Океана", повидимому покинутая своимъ капитаномъ и экипажемъ и сданная на попеченіе стаи носильщиковъ въ синихъ блузахъ, стояла на отдаленной пристани, и подвергалась быстрому лроцесу разгруженія. Вся пристань около нея была заставлена тюками, ящиками и тачками; носильщики сновали взадъ и впередъ словно пчелы вокругъ улья; французъ-commas, въ мохнатой бѣлой шапкѣ, съ книгой подъ мышкой и перомъ за ухомъ, присматривалъ за ними, и записывалъ товары по мѣрѣ того, какъ они выгружались; въ воздухѣ стояли гулъ, говоръ, суета. Никто, казалось, не могъ дать Саксену малѣйшаго свѣдѣнія о тѣхъ, кого онъ искалъ. Commis почти не слушалъ его, и единственное лицо, отъ котораго ему удалось добиться вѣжливаго слова, былъ толстый англичанинъ въ полуморскомъ нарядѣ, котораго онъ засталъ въ кают-компаніи, погруженнымъ въ счеты. Этотъ господинъ сказалъ ему, что капитанъ уѣхалъ въ Перигё, а пасажиры всѣ спущены на берегъ еще наканунѣ, у пристани "Quai Louis-Philippe". А куда они послѣ того дѣвались, про то имъ лучше знать. "Не мѣшаетъ справиться въ англійскомъ консульствѣ или въ паспортной конторѣ. По крайней-мѣрѣ, заключилъ англичанинъ, я бы на вашемъ мѣстѣ попытался".
Саксенъ поблагодарилъ толстяка за совѣтъ и отправился въ консульство. Консулъ научилъ его обратиться къ префекту, а префектъ, продержавъ его съ часъ въ мрачной прихожей, послалъ его къ начальнику городской полиціи. Этотъ сановникъ, хлопотливая вздутая личность, записалъ имя Саксена въ большую книгу и обѣщавъ снестись съ другими властями, пригласилъ "monsieur" зайти къ нему на слѣдующій день, часа въ четыре.
Такимъ образомъ день протянулся безконечно медленно, и когда Саксенъ вечеромъ опустилъ свою истомленную голову на подушку, ему чувствовалось, будто онъ болѣе, нежели когда-либо, далекъ отъ успѣха.
Слѣдующій день, суббота, прошелъ въ такихъ же безплодныхъ усиліяхъ. Все утро онъ прорыскалъ за нѣкоимъ Филипомъ Эдмундсомъ, первымъ лейтенантомъ "Дочери Океана", квартировавшимъ въ маленькой гостиницѣ на томъ берегу Гаронны. Этотъ Эдмундсъ съ перваго слова припомнилъ Вильяма Трефольдена и Геленъ Ривьеръ въ числѣ пасажировъ. Но онъ зналъ о нихъ только то, что они, вмѣстѣ съ другими, сошли на берегъ у "Quai Louis-Philippe". О дальнѣйшихъ ихъ планахъ онъ не могъ ничего сообщить, такъ-какъ даже не говорилъ съ ними.
Тогда Саксенъ опять воротился на набережную, и освѣдомился, какіе пароходы отходитъ въ Нью-Йоркъ на слѣдующей недѣлѣ. Оказалось, что ни одинъ не отправится еще до вторника. Покуда онъ все это разузналъ, насталъ часъ, назначенный начальникомъ полиціи. Но тутъ его просили зайти еще на слѣдующее утро, такъ-какъ полиція еще не пришла къ удовлетворительному результату. Неопредѣленность этого отвѣта, а главное, видъ вѣжливаго безучастія, съ которымъ отвѣтъ былъ ему переданъ, убѣдили Саксена, что у него одна надежда на собственныя свои старанія. Цѣлый день съ ранняго утра протаскался онъ по набережнымъ, улицамъ, конторамъ, и къ ночи легъ въ постель, почти окончательно впавъ въ отчаяніе.