Что случилось наканунѣ.
Было холодное, хмурое утро, совершенно непохожее на ясныя, золотистыя утра, предшествовавшія ему впродолженіе цѣлыхъ двухъ недѣль, когда Саксенъ Трефольденъ и майоръ Воанъ помчались въ Лондонъ на почтовомъ поѣздѣ, отходившемъ съ седжбрукской станціи въ девять часовъ сорокъ-пять минутъ.
Они одни занимали цѣлое отдѣленіе, и молча сидѣли другъ противъ друга, запятые каждый своими мыслями. Ландшафтъ по сторонамъ былъ самый скучный. Низко нависшій туманъ заслонялъ красивые суррейскіе холмы; паръ отъ локомотива сгущался на сыромъ воздухѣ и образовалъ почти неподвижные клубы, стоявшіе въ воздухѣ на цѣлые четверть мили, позади быстро удаляющагося поѣзда, и развѣсистые вязы, по мѣстамъ тянувшіеся почти вдоль самыхъ рельсовъ, смотрѣли призрачно и уныло. Словомъ, это былъ именно одинъ изъ тѣхъ дней, которые любятъ описывать французскіе романисты, въ своихъ повѣствованіяхъ объ Англіи и англичанахъ, одинъ изъ тѣхъ дней, когда воздухъ тяжолъ и небо сѣро, и сэръ Смитъ (молодой, богачъ, красавецъ, но снѣдаемый сплиномъ) отправляется на Примроз-Гилль, и спокойно зарѣзывается.
Если самый день былъ скученъ, то и путешественники были не менѣе скучны. Саксенъ въ душѣ былъ порядочно встревоженъ, а у Воана въ головѣ роились мрачныя, горькія мысли. Онъ сидѣлъ нахмуренный, прикусывая концы своихъ длинныхъ усовъ, уставивъ глаза въ коврикъ, лежавшій подъ его ногами, а умомъ и сердцемъ снова переживалъ то, что происходило наканунѣ, вечеромъ, въ гостиной леди Кастельтауерсъ -- переживалъ каждое слово, каждый взглядъ, все какъ было -- переживалъ въ сотый разъ, и съ каждымъ разомъ воспоминаніе о роковыхъ минутахъ глубже и глубже вживалось въ его душу.
Вотъ что происходило, и какъ все случилось.
Обѣдъ кончился, кофе былъ поданъ, и майоръ Воанъ пробрался къ уютному уголку, подъ лампою, гдѣ сидѣла Олимпія и читала. Онъ живо помнилъ, какимъ именно освѣщеніемъ свѣтъ падалъ на лицо ея сверху, и какъ она подняла глаза съ милой улыбкою, когда онъ сѣлъ возлѣ нея.
Они разговорились. Онъ сперва просилъ ее извинить за то, что рѣшился безпокоить ее, потомъ спросилъ, не имѣетъ ли она порученій въ Италію. Она отвѣтила, что единственное ея порученіе относится къ нему самому, и заключается въ томъ, чтобы онъ храбро сражался, чему нѣтъ никакой нужды учить такого неустрашимаго воина, и возвратился бы цѣлъ и невредимъ, когда правое дѣло одержитъ побѣду. И вдругъ, то, что онъ твердо рѣшился не высказывать никогда, прихлынуло изъ его сердца къ устамъ съ такой силою, что онъ, самъ не зная какъ, спросилъ, будетъ ли для него хоть какая-нибудь надежда, когда все кончится благополучно.
-- Надежда? повторила она:-- надежда на что, майоръ Воанъ?
Тогда, въ немногихъ, сильныхъ, задушевныхъ словахъ, онъ высказалъ ей, какъ онъ ее любитъ, и что для того, чтобы сдѣлать ее своею, онѣ готовъ терпѣть все, идти на все. Но она, глядя на него съ какимъ-то грустнымъ удивленіемъ, отвѣчала ему, что этому не бывать.
Ему и не снилось никогда, чтобъ бывать. Тысячу разъ онъ твердилъ себѣ, что было съумасшествіемъ любить ее, что еще вдесятеро большимъ съумасшествіемъ было бы открыть ей свою любовь; а теперь, когда роковыя слова были сказаны, онъ не могъ заставить себя вѣрить, что они были сказаны напрасно.
Голосомъ, дрожащимъ отъ волненія, котораго онъ не въ силахъ былъ подавить, несмотря на всѣ старанія, онъ спросилъ, не можетъ ли время еще измѣнить ея чувствъ? и она, очень тихо и грустно, но и очень твердо, отвѣтила: нѣтъ!
Нѣтъ! Ему слышалась самая интонація, съ которою она произнесла это слово -- какъ на послѣдней буквѣ его замеръ ея голосъ -- слышался вздохъ, послѣдовавшій за нимъ. Онъ помнилъ и то, какъ онъ долго сидѣлъ и смотрѣлъ на ея руки, покоившіяся, слегка скрещенныя, на книгѣ, лежавшей у нея на колѣняхъ; какими тонкими и бѣлыми казались онѣ, отдѣляясь на аломъ фонѣ переплета; какъ хотѣлось ему, когда все было сказано, взять эти маленькія ручки въ обѣ свои и поцаловать ихъ разъ, одинъ разъ, на прощаніе... Что жь! все сказано, сдѣлано, кончено... кончено!
Онъ выглянулъ въ окно, устремилъ глаза въ сѣрый туманъ, и сталъ думать объ Италіи и жизни, полной тревогъ и дѣятельности, ожидавшей его тамъ. Онъ никогда особенно не былъ преданъ собственно "итальянскому дѣлу", а теперь менѣе, чѣмъ когда либо. Глаза Олимпіи -- вотъ "дѣло", плѣнившее его, и подобно многимъ другимъ, онъ примкнулъ къ Италіи только ради нея. Но теперь это не имѣло для него никакой важности. Ему нужно было развлеченіе, возбужденіе, и всякое дѣло, за которое нужно бы было выносить трудъ и подвергаться опасности, равно было бы для него находкою.
Саксенъ, между тѣмъ, сидя въ противоположномъ углу вагона, перебиралъ въ головѣ много тоже не совсѣмъ пріятнаго. Вопервыхъ, онъ вовсе не былъ доволенъ собою прежде всего за роль, которую игралъ относительно своего родственника. Онъ никакъ не могъ отдѣлаться отъ мысли, что онъ поступаетъ съ нимъ скрытно, и эта мысль была ему невыносима. Вовторыхъ, онъ чувствовалъ себя не совсѣмъ ловко въ отношеніи къ мисъ Колоннѣ. Не то, чтобы онъ строго допрашивалъ себя о томъ, какого именно рода его чувство къ ней; но онъ вдругъ созналъ всю власть ея надъ нимъ, и почти съ испугомъ измѣрялъ, до какихъ крайностей можетъ довести его желаніе быть ей пріятнымъ. Вильямъ Трефольденъ когда-то сказалъ, что Олимпія способна просить его принять начальство надъ волонтерскимъ отрядомъ; но теперь въ немъ начинало возникать смутное сознаніе, что она способна просить еще и не того.
Сверхъ всего этого, онъ не могъ не вспоминать о своемъ приключеніи въ мавзолеѣ, и о томъ странномъ свиданіи между леди Кастельтауерсъ и мисъ Ривьеръ, котораго онъ былъ невольнымъ свидѣтелемъ. Печальное, молоденькое личико дѣвушки не давало ему покоя. Онъ непремѣнно хотѣлъ помочь ей, но ему нужно было посовѣтоваться съ кѣмъ нибудь о томъ, какъ бы толковѣе помочь ей. А главное, ему хотѣлось разъяснить тайну ея отношеній къ леди Кастельтауерсъ. Онъ бы многое далъ, чтобы обо всемъ этомъ переговорить съ графомъ, но послѣ того, что онъ слышалъ, о такомъ шагѣ, конечно, нечего было и думать. Долго онъ разсуждалъ и ломалъ себѣ голову, и наконецъ рѣшилъ на томъ, что посовѣтуется съ своимъ родственникомъ, пока будетъ въ городѣ.
Такимъ образомъ, погруженные каждый въ собственныя мысли, спутники неслись, сидя другъ противъ друга, но не мѣняясь ни единымъ словомъ. Путешествіе ихъ, по всей вѣроятности, продолжалось бы въ томъ же молчаніи до самаго конца, еслибы, гдѣ-то, на полдорогѣ между седжбрукской станціей и Ватерло-Бриджемъ, Саксенъ, случайно взглянувъ на своего товарища, не встрѣтилъ его взгляда, мрачно устремленнаго на него.
-- Что это вы, сказалъ онъ съ удивленнымъ смѣхомъ: -- смотрите на меня такими ужасъ наводящими глазами? Что я сдѣлалъ такое?
-- Ничего особенно полезнаго, насколько мнѣ извѣстно, любезный другъ, отвѣчалъ офицеръ.-- Вопросъ не въ томъ, что вы сдѣлали, а въ томъ, что вы еще можете сдѣлать. Я думалъ о томъ, намѣрены ли вы послѣдовать моему примѣру?
-- На счетъ чего?
-- Насчетъ Италіи, разумѣется. Думаете-ли вы присоединиться къ войску Гарибальди?
-- Нѣтъ... то-есть я объ этомъ вовсе не думалъ, возразилъ Саксенъ:-- а что, Кастельтауерсъ отправляется?
-- Не думаю. Мать никогда его не пуститъ.
-- Еслибы онъ отправился, и я бы поѣхалъ, сказалъ Саксенъ, послѣ минутнаго молчанія.-- Много, я думаю, тамъ будетъ тасканія по лагерямъ и бивуакамъ, и подраться можно будетъ немало?
-- Драться-то можно будетъ вдоволь; что касается лагерной и бивуачной таскатни, объ этомъ я не могу ничего еще сказать, но думаю, что работа на первыхъ порахъ будетъ тяжелая.
-- Это бы ничего, сказалъ Саксенъ, воображеніе котораго быстро воспламенялось при этой новой мысли.
-- Какъ вы думаете, весело-ли было бы проходить цѣлый день безъ пищи, спать на голой землѣ въ проливной дождь, съ однимъ ранцемъ подъ головою вмѣсто подушки, и подняться на зарѣ, чтобы еще до завтрака драться съ непріятелемъ? спросилъ Воанъ.
-- Особенно веселаго тутъ ничего нѣтъ, со смѣхомъ отвѣчалъ молодой человѣкъ: -- а попробовать я все-таки не прочь. Что бы Кастельтауерсу отправиться; мы съ нимъ составляли планъ путешествія по Европѣ, но участвовать въ сициліанской кампаніи было бы во сто разъ веселѣе.
-- Еслибы онъ былъ такъ же свободенъ, какъ вы, онъ завтра же отправился бы со мной, сказалъ Воанъ, и лицо его снова омрачилось при мысли, что нетолько Саксенъ, котораго онъ только подозрѣвалъ въ привязанности къ Олимпіи Колоннѣ, но и графъ, въ любви котораго къ ней онъ нисколько не сомнѣвался, оба останутся вблизи отъ нея, съ правомъ и возможностью искать и, можетъ быть, пріобрѣсть ея любовь, тогда какъ онъ будетъ далеко.
Въ этой мысли было мало утѣшительнаго, и отвергнутый поклонникъ красавицы въ эту минуту чувствовалъ, что онъ обоихъ пріятелей ненавидитъ отъ души.
-- Какого маршрута вы думаете держаться? спросилъ Саксенъ, неподозрѣвавшій того, что происходило въ головѣ его спутника.
-- Конечно, самаго прямого: черезъ Дувръ, Кале и Марсель. Въ воскресенье, часовъ въ девять вечера, я буду въ Генуѣ.
-- А я въ Кастельтауерсѣ.
-- Это какимъ образомъ? спросилъ Воанъ, рѣзкимъ тономъ: -- я думалъ, что положенный вами срокъ пребыванія тамъ кончился вчера.
-- Дѣйствительно; но Кастельтауерсъ упросилъ меня прогостить у него еще недѣльку, и я возвращаюсь сегодня же вечеромъ. А скучно будетъ безъ васъ за обѣдомъ!
На это любезное замѣчаніе майоръ отвѣчалъ только сердитымъ мычаніемъ.