Верхъ искуcтва.
Въ то самое время, какъ кэбъ Саксена заворачивалъ въ ворота станціи желѣзной дороги, Вильямъ Трефольденъ, въ точно такомъ же экипажѣ, быстро катилъ по ватерлосской дорогѣ. Оба экипажа проѣхали но ватерлосскому мосту почти рядомъ, и по одному изъ тѣхъ странныхъ стеченій обстоятельствъ, которыхъ въ дѣйствительной жизни бываетъ больше, чѣмъ въ самыхъ романахъ, одинъ Трефольденъ спѣшилъ въ Суррей, въ качествѣ ласкаемаго и чтимаго гостя леди Кастельтауерсъ, между тѣмъ, какъ другой катилъ по тряской мостовой въ Камбервелль, отыскивая обиженную, покинутую сестру графини.
"Нумеръ шестой, Брюднелль-Террасъ".
Мистеръ Трефольденъ досталъ карточку изъ своего бумажника, и раза два перечелъ написанный на ней адресъ. Это была та самая карточка, которую мисъ Ривьеръ дала Саксену, и которую послѣдній вручилъ стряпчему не далѣе, какъ часъ назадъ. Трефольденъ не любилъ мѣшкать въ дѣлахъ, и въ настоящемъ случаѣ болѣе чѣмъ сдержалъ данное слово. Онъ обѣщалъ своему молодому родственнику заняться этимъ дѣломъ по его просьбѣ, но не обѣщалъ приняться за него еще въ тотъ же день, а между тѣмъ, едва успѣлъ онъ отпустить Саксена, какъ уже пробирался по тѣснымъ улицамъ, съ адресомъ мисъ Ривьеръ въ рукахъ.
Дѣло въ томъ, что Трефольденъ этимъ эпизодомъ семейной хроники интересовался болѣе, нежели счелъ нужнымъ выказать при Саксенѣ, и радъ былъ возможности воспользоваться безъ минуты замедленія случаемъ узнать что нибудь поближе объ обѣихъ Ривьеръ. Никто лучше его не зналъ цѣны всякой домашней тайны. Правда, собственно эта тайна могла и не имѣть особенной важности для него, но кто можетъ напередъ сказать, что впослѣдствіи окажется полезнымъ и что нѣтъ? Во всякомъ случаѣ, Трефольденъ съ замѣчательной быстротой соображенія разсчелъ возможныя выгоды предпринятаго имъ дѣла, и хотя онъ выговорилъ себѣ время на обсужденіе того, какъ лучше за него приняться, но въ умѣ его уже было болѣе нолдюжины набросанныхъ плановъ еще прежде, чѣмъ Саксенъ вышелъ изъ его кабинета. Планы Трефольдена рѣдко нуждались въ тщательной разработкѣ. Они рождались изъ его находчиваго мозга, какъ Минерва изъ головы Зенеса, въ полномъ вооруженіи и готовые въ бой.
Итакъ, задумчиво опрокинувшись на подушки, со скрещенными на груди руками и сигарой въ зубахъ, Трефольденъ проѣхалъ мимо обелиска и слона съ башнею, и углубился въ самую сердцевину той тѣсной, мрачной подгородной части Лондона, которую можно бы назвать общимъ именемъ Транспонтіи. Тутъ онъ отпустилъ кэбъ, и пѣшкомъ отправился розыскивать брюднельскую террасу.
Для неопытнаго изслѣдователя, транспонтійская область усѣяна всевозможными преградами и препятствіями. Тутъ царство пыли и смертной скуки. Весь воздухъ пропитанъ чѣмъ-то въ родѣ запаха кирпичной глины. Звонокъ, зовущій на работу, раздается въ самые несообразные часы. Грязноватыя, низкія жилища съ претензіей на изящество и пыльные, засохшіе палисадники тянутся по всѣмъ направленіямъ безконечными, однообразными рядами, только кое-гдѣ прерываемыми великолѣпнымъ питейнымъ домомъ, или унылой открытой площадкой, называемой, вѣроятно въ насмѣшку, лугомъ или выгономъ. По громадности пространства, которое она занимаетъ, и по своему безвыходному однообразію, топографія транспонтійской области способна привести захожаго путника въ отчаяніе.
Впрочемъ, Трефольденъ былъ слишкомъ хорошо знакомъ съ лондонскими трущобами и захолустьями, чтобы даже путаница подгородной топографіи могла привести его въ большое недоумѣніе. Онъ продолжалъ путь свой съ изумительнымъ инстинктомъ кровнаго лондонскаго жителя, и перейдя нѣсколько небольшихъ скверовъ, повернувъ въ нѣсколько проулковъ, вышелъ прямо къ брюднельской террасѣ.
Терраса эта была невзрачная и скучная на видъ, выстроенная по дюжинному архитектурному образцу, спеціально примѣненному къ постройкамъ, назначеннымъ для меблированнихъ квартиръ; она поднималась фута на четыре выше уровня улицы и на нее можно было всходить съ обоихъ концомъ по нѣсколькимъ полуразвалившимся каменнымъ ступенямъ. Она была обстроена двадцатью-четырьмя мрачными домами, въ восемь комнатъ каждый, и въ которомъ-нибудь изъ этихъ домовъ, въ какое угодно время года, ужъ непремѣнно происходила либо распродажа, либо переселеніе. Кромѣ неизбѣжнаго затасканнаго коврика на лѣстницахъ, тамъ же всегда можно было застать одинъ изъ неменѣе неизбѣжныхъ уличныхъ органовъ, изъ тѣхъ поистинѣ чудесныхъ органовъ, которыхъ такъ же невозможно заставить замолчать, какъ вопіющій къ небу голосъ крови. Одинъ изъ старожиловъ брюднельской террасы сознавался, что на его памяти не бывало того часа дня (исключая воскресенья), въ который бы какой-нибудь пармскій или лукскій сирота не терзалъ слухъ и душу злополучныхъ туземцевъ, съ безпощадной добросовѣстностью отсчитывая весь свой репертуаръ отъ нумера перваго и до нумера двадцать-четвертаго. Въ ту минуту, впрочемъ, какъ мистеръ Трефольденъ постучался въ дверь дома, бывшаго цѣлью его путешествія, итальянскій сирота находился на другомъ концѣ террасы.
Неряшливая служанка, враждебной наружности, растворила дверь ровно на шесть вершковъ, и спросила мистера Трефольдена, чего ему нужно.
Джентльменъ отвѣтствовалъ, что желаетъ видѣть мистрисъ Ривьеръ
-- За дѣломъ, что ли? допрашивала дѣвушка, оборонительно заставляя дверь ногою.
Мистеръ Трефольденъ объяснилъ, что "за дѣломъ".
-- Значитъ, вамъ мисъ Риверсъ нужно, окрысилась она:-- такъ бы и сказали.
Мистеръ Трефольденъ пытался пояснить, что онъ бы предпочелъ видѣть саму мистрисъ Ривьеръ, если она согласится принять его; но воинственная прислужница рѣшительно не допустила его даже изложить подобное требованіе.
-- Мнѣ дѣла нѣтъ до вашихъ предпочтеній, объявила она гнѣвно: -- сказано, мистрисъ Риверсъ вамъ не видать; коли мисъ Риверсъ не годится, можете убираться.
Оставалось уйти или войти въ цитадель на предписанныхъ условіяхъ: стряпчій предпочелъ послѣднее.
Его провели въ гостиную, очень бѣдно убранную. Окно было заставлено темнымъ экраномъ, и на столѣ, стоявшемъ около него, были разбросаны небольшія фотографіи и разныя принадлежности рисованія. Къ стѣнамъ были приколоты булавками три-четыре эскиза. На каминѣ стоили старинные бронзовые часы изящной заграничной работы; а въ дальнемъ углу комнаты, между каминомъ и окномъ, лицомъ къ стѣнѣ, былъ наваленъ цѣлый ворохъ старыхъ картинъ. Съ перваго же взгляда Трефольденъ отгадалъ значеніе этой обстановки. Онъ зналъ такъ же вѣрно, какъ будто ему сказали это сами хозяева, что часы и картины -- наслѣдство отъ бѣднаго Эдгара Ривьера, а маленькіе акварели -- произведеніе дочери художника. То были только легкіе эскизы, почти одни абрисы съ кое-гдѣ набросанной краской, но въ нихъ сказывалась замѣчательно свободная и твердая кисть. На одномъ изъ нихъ былъ изображенъ обломокъ циклопической стѣны, завѣшанной ползучими растеніями; на другомъ -- одинокая средневѣковая башня, съ несущимися надъ нею, причудливо изорванными грозовыми тучами; на третьемъ -- группа кедровъ, опаленныхъ молніей, мрачно выдѣлялась на багровомъ фонѣ неба заката. На всѣхъ эскизахъ была та печать смѣлости, которая дается только творчеству, и всѣмъ имъ служили заднимъ планомъ тосканскіе холмы. Вильямъ Трефольденъ былъ порядочнымъ знатокомъ въ искуствѣ, и сразу увидѣлъ, что въ этихъ немногихъ небрежныхъ наброскахъ таится художническій геній.
Пока онъ еще разглядывалъ пейзажи, дверь беззвучно отворилась позади его, и близкій шелестъ женскаго платья далъ ему замѣтить, что онъ уже не одинъ. Онъ обернулся. Передъ нимъ, на полдорогѣ отъ окна къ двери, стояла молодая дѣвушка, бѣдно одѣтая въ платье изъ какой-то дешевенькой черной матеріи, безъ всякаго украшенія, кромѣ узенькаго бѣлаго воротничка -- существо до того нѣжное, воздушное, съ лицомъ такой прозрачной бѣлизны, такое, повидимому, слабенькое и, если можно такъ сказать, хрупкое, что стряпчій въ первую минуту могъ только молча глядѣть на нее, какъ на какое нибудь дивное произведеніе искуства, къ которому опасно прикоснуться.
-- Вы желали меня видѣть, сэръ? сказала она, слегка вспыхнувъ первую минуту, потому что Трефольденъ все еще молча смотрѣлъ на нее.
-- Я желалъ бы видѣть мистрисъ Ривьеръ, отвѣчалъ онъ.
Молодая дѣвушка указала на стулъ.
-- Мать моя больна, сказала она: -- съ нею можно имѣть дѣло только черезъ меня. Не потрудитесь ли сѣсть.
Но Трефольденъ, вмѣсто того, чтобы сѣсть, подошелъ къ тому углу, гдѣ пыльныя картины были навалены у стѣны, и сказалъ:
-- Это, вѣроятно, картины вашего отца?
Все лицо дѣвушки просіяло при этомъ имени.
-- Да, отвѣчала она съ живостью.-- Вы знакомы съ его произведеніями!
Трефольденъ не сейчасъ отвѣчалъ на этотъ вопросъ: помолчавъ минуту, онъ взглянулъ на нее съ глубокимъ, почти нѣжнымъ участьемъ.
-- Я знакомъ съ его произведеніями, сказалъ онъ наконецъ: -- и съ нимъ самимъ я былъ знакомъ.
-- Вы его знали? О! вы знали хорошаго человѣка, сэръ, если знали моего милаго, дорогого отца.
-- Хорошаго человѣка -- и хорошаго художника, добавилъ Трефольденъ.
На глазахъ ея мгновенно навернулись слезы.
-- Да! еслибы только свѣтъ призналъ его! прошептала она.
Трефольденъ въ эту минуту думалъ, что никогда еще онъ не видалъ такихъ чудныхъ, трогательныхъ глазъ.
-- Свѣтъ никогда не признавалъ своихъ избранныхъ геніевъ, возразилъ онъ:-- до тѣхъ поръ, пока они не переходили за черту, доступную его зависти и хвалѣ. Но и для нашего отца настанетъ день справедливаго суда.
-- Вы думаете? сказала она, невольно подходя къ нему нѣсколько ближе, и поднимая на него глаза, съ полуробкимъ, полудовѣрчивымъ взглядомъ дитяти.-- Увы, я почти уже потеряла надежду.
-- Никогда не теряйте надежды. Ничто на этомъ свѣтѣ такъ не шатко, какъ собственныя его сужденія; ничто не имѣетъ такого непреложнаго череда, какъ законъ воздаянія по достоинству. Къ несчастью, лавровый вѣнокъ слишкомъ часто приносится на могилу.
-- Гдѣ вы его знали? въ Италіи?
-- Нѣтъ, въ Англіи.
-- Вы, можетъ быть, съ нимъ учились?
-- Нѣтъ. Я искренній любитель искуствъ, отвѣчалъ Вильямъ:-- но самъ не художникъ. Я глубоко уважалъ талантъ вашего отца, мисъ Гивьеръ; это-то чувство и привело меня сюда. Я желалъ бы знать, которыя изъ его картинъ еще остались во владѣніи его семейства, и съ радостью пріобрѣлъ бы нѣсколько изъ нихъ, если это будетъ мнѣ позволено.
По блѣдному лицу дѣвушки при этихъ словахъ пробѣжало выраженіе захватывающей духъ радости, но тотчасъ за нимъ еще болѣе глубокаго страданія.
-- Надѣюсь, что я не сказалъ ничего такого, что могло бы быть вамъ непріятно? Сказалъ Трефольденъ такъ же почтительно, какъ будто нѣжное, слабое, молодое созданье, стоявшее передъ нимъ, было величавой принцесою, одѣтою въ золото и серебро.
-- О, нѣтъ, нисколько! отвѣчала она дрожащимъ голосомъ:-- мы будемъ очень рады... продать ихъ.
-- Значитъ, вы разрѣшаете мнѣ взглянуть на нихъ?
-- Я вамъ ихъ покажу.
Но мистеръ Трефольденъ не допустилъ мисъ Ривьеръ показывать ему картины. Онъ объявилъ, что онѣ слишкомъ тяжелы, слишкомъ пыльны; что, притомъ, онъ такъ радъ случаю видѣть ихъ, что никакой трудъ не сочтетъ безпокойствомъ для себя. Затѣмъ онъ просилъ позволенія составить съ окна экранъ, и тогда уже вытащилъ изъ угла первую картину, тщательно стеръ съ нея пыль собственнымъ своимъ чистымъ носовымъ платкомъ, и поставилъ ее въ лучшее освѣщеніе, какое можно было найти въ небольшой, тусклой комнатѣ.
-- Это одна изъ послѣднихъ его картинъ, замѣтила дочь художника со вздохомъ.
Она изображала Аполлона и Даѳну: Аполлонъ стоялъ въ позѣ, выражающей отчаяніе, и очень напоминалъ господина въ любительскомъ спектаклѣ, тщательно вышколеннаго на древне-греческій ладъ и неравнодушнаго къ своимъ ногамъ; Даѳна задорно выглядывала на него изъ-за листвы лавроваго куста. Нельзя было бы назвать эту картину тривіальною, или безусловно плохимъ произведеніемъ, но она отличалась всѣми худшими недостатками французской школы, не позаимствовавъ впрочемъ отъ нея ни смѣлости, ни силы; словомъ, она въ высшей степени отзывалась академической дюжинностью и поверхностностью.
Трефольденъ, хотя съ перваго взгляда оцѣнилъ картину покойнаго художника по достоинству, однакоже отошелъ на дальнѣйшій конецъ комнаты, заслонилъ глаза рукою какъ зонтомъ, и объявилъ, что это -- прелестное произведеніе, полное поэзіи и классическаго чувства.
Затѣмъ на сцему явились Купидонъ и Психея, повидимому готовые отхватить pas de deux; Даная, наводняемая потоками желтой охры; Эндиміонъ, почивающій очевидно на сценической скамьѣ, при свѣтѣ бумажнаго фонаря, изображающаго луну; Карактакусъ въ присутствіи Клавдія; Діана и Каллисто, и штукъ двадцать другихъ картинъ, которыхъ достало бы для наполненія картинной галлереи умѣренныхъ размѣровъ, всѣ безъ исключенія фабрикованныя по одному и тому же образцу, представлявшія повтореніе однихъ и тѣхъ же избитыхъ сюжетовъ, всѣ одинаково безукоризненныя въ отношеніи соблюденія положенныхъ правилъ и одинаково посредственныя по концепціи и исполненію.
Мистеръ Трефольденъ съ примѣрнымъ терпѣніемъ осмотрѣлъ всю коллекцію, развертывая тѣ изъ картинъ, которыя были безъ рамъ, и до мелочей исполняя принятую имъ на себя роль съ естественностью, превышающей всякую похвалу. Онъ долго останавливался на вымышленныхъ красотахъ, слегка задумывался надъ незначительными, будто бы, погрѣшностями, отъ времени до времени возвращался къ наиболѣе плѣнившимъ его картинамъ, словомъ -- разыгралъ просвѣщеннаго цѣнителя въ гакомъ совершенствѣ, что бѣдное дитя, слѣдившее за всякимъ движеніемъ, почти готово было пасть къ его ногамъ уже на половинѣ осмотра.
-- Какъ бы онъ былъ счастливъ, еслибы могъ слышать васъ, сэръ! неоднократно повторяла она.-- Никто никогда не оцѣнилъ его таланта такъ, какъ вы!
На что Трефольденъ только отвѣчалъ, тономъ задушевнаго участія: "очень жаль".
Наконецъ онъ отобралъ четыре изъ наименѣе плохихъ картинъ, и освѣдомился, на какихъ условіяхъ онъ можетъ имѣть удовольствіе превратить ихъ въ свою собственность?
За рѣшеніемъ этого вопроса мисъ Ривьеръ обратилась къ своей матери, но кончилось тѣмъ, что мистера Трефольдена просили самого назначить имъ цѣну.
-- Вы меня однако ставите въ весьма затруднительное положеніе, сказалъ онъ.-- Что, если я предложу слишкомъ малую сумму?
-- Этого мы не боимся, отвѣчала молодая дѣвушка съ робкой улыбкой.
-- Вы слишкомъ добры; но... дѣло въ томъ, что я имѣю въ виду пріобрѣсти еще нѣсколько изъ этихъ картинъ,-- можетъ быть, даже всѣ, если мистрисъ Ривьеръ рѣшится разстаться съ ними.
-- Всѣ! повторила она съ замирающимъ дыханіемъ.
-- Теперь еще не могу сказать навѣрное, но это весьма вѣроятно.
Мисъ Ривьеръ взглянула на Трефольдена съ удивленіемъ и какимъ-то набожнымъ страхомъ. Она начинала думать, что онъ, должно быть, какой нибудь значительный коллекціонеръ -- чего добраго, самъ Ротшильдъ.
-- Покуда же, продолжалъ онъ: -- такъ-какъ это еще только мое первое пріобрѣтеніе, я долженъ удержаться въ самыхъ умѣренныхъ предѣлахъ. За эти четыре картины мнѣ неудобно было бы предложить болѣе двухсотъ фунтовъ.
Двѣсти фунтовъ! Словно самъ Пактолъ обратилъ теченіе свое на убогую гостиную и наводнилъ ее золотыми волнами! Мисъ Ривьеръ съ трудомъ вѣрила въ дѣйствительное, наличное существованіе такой баснословной суммы.
-- Надѣюсь, вы не примете мое предложеніе за непризнаніе стоимости картинъ, сказалъ стряпчій.
-- Что вы! какъ это можно!
-- Не потрудитесь ли освѣдомиться, согласна ли будетъ мистрисъ Ривьеръ?
-- Нѣтъ, благодарю; я... я... вполнѣ увѣрена... ваша щедрость такъ велика, что...
-- Прошу васъ, не стыдите меня подобными словами, сказалъ Трефольденъ, съ легкимъ отклоняющимъ движеніемъ, которое удивительно шло къ его красивой рукѣ:-- скажите лучше, мое чувство справедливости, или, вѣрнѣе, способность цѣнить превосходство.
Съ этими словами онъ вынулъ изъ бумажника небольшую пачку ассигнацій, и положилъ на столъ.
-- Надѣюсь, что мнѣ будетъ дозволено засвидѣтельствовать мое почтеніе мистрисъ Ривьеръ въ первый же разъ, какъ я опять заѣду, сказалъ онъ:-- она, быть можетъ, не откажетъ въ этомъ человѣку, знавшему мужа ея въ молодости.
-- Я увѣрена, что мама сочтетъ за счастье... пролепетала мисъ Ривьеръ.-- Здоровье ея очень слабо, но я знаю, что она въ этомъ случаѣ сдѣлаетъ надъ собою усиліе, если только будетъ малѣйшая возможность. Мы... мы скоро возвращаемся въ Италію.
И глаза ея невольно остановились на пачкѣ ассигнацій.
-- Однако же не очень скоро, надѣюсь? не на этихъ же дняхъ?
-- Разумѣется, еще не на этихъ дняхъ, отвѣчала она со вздохомъ.-- Чтобы предпринять путешествіе, нужно подождать, пока мама хоть нѣсколько поправится здоровьемъ.
Трефольденъ, вѣжливо и съ участіемъ, сдѣлалъ еще нѣсколько вопросовъ; совѣтовалъ обратиться къ какому-то знаменитому медику; замѣтилъ, что больной могло бы быть полезно временное пребываніе въ Сиденгамѣ или Норвудѣ, и въ заключеніе просилъ молодую дѣвушку приказать воинственной служанкѣ привести извощика для перевозки пріобрѣтенныхъ имъ сокровищъ. Затѣмъ онъ распростился, съ увѣреніемъ, что въ самомъ скоромъ времени снова заѣдетъ, чтобы вторично пересмотрѣть остальныя картины.
Дверь не успѣла за нимъ затвориться, какъ мисъ Ривьеръ влетѣла къ комнату матери съ ассигнаціями въ рукахъ.
-- О, мама, мама! воскликнула она, бросаясь на колѣни подлѣ креселъ больной, и рыдая отъ радости:-- онъ взялъ четыре изъ картинъ uaaà, и далъ за нихъ... ну, какъ бы ты думала, сколько?... двѣсти фунтовъ! двѣсти фунтовъ новенькими, настоящими банковыми билетами! вотъ они! Пощупай-ка ихъ -- посмотри! Двѣсти фунтовъ! Голубушка моя! На эти деньги тебя пять разъ можно свозить въ Италію.