Маршрутъ по указателю Брадшо.
Вильямъ Трефольденъ сидѣлъ одинъ въ своемъ кабинетѣ, въ пасмурномъ настроеніи духа, опершись локтями на конторку, и закрывъ лицо руками. Передъ нимъ лежала дѣловая бумага, непрочитанная и даже неразвернутая. Направо отъ него лежала цѣлая кипа писемъ съ нетронутыми печатями. Погруженный въ глубокую думу, онъ еще не принялся за свои дневныя занятія, хотя уже болѣе часа сидѣлъ въ своей конторѣ, въ Чансери-Ленъ.
Его размышленія были прерваны легкимъ стукомъ въ дверь, а вслѣдъ за стукомъ явился мистеръ Кэквичъ. Стряпчій сердито вскочилъ.
-- За какимъ чортомъ вы такъ подкрадываетесь? крикнулъ онъ:-- чего вамъ надо?
-- Извините, сэръ, отвѣчалъ старшій конторщикъ, быстро окинувъ взглядомъ груду нераспечатанныхъ писемъ и неразвернутую бумагу:-- разсыльный дожидается крѣпости Виллиса и Барло, а вы мнѣ велѣли прочитать ее вамъ прежде чѣмъ отдать.
Трефольденъ нетерпѣливо вздохнулъ, откинулся на спинку стула и велѣлъ конторщику читать; почтенный господинъ провелъ рукою но губамъ и началъ какъ слѣдуетъ:
"Симъ доводимъ до свѣдѣнія всѣхъ и каждаго, что мы, нижепоименованные Томасъ Виллисъ, живущій въ нумерѣ четырнадцатомъ, въ чарлькотскомъ скверѣ, что въ гокстонскомъ приходѣ, что въ мидльсекскомъ графствѣ, и Джонъ Барло, живущій въ окслейской виллѣ, что въ бромптонскомъ приходѣ, что въ мидльсекскомъ графствѣ, эсквайръ, совокупно и каждый отдѣльно, состоимъ должны Эбенезеру Фостеру и Роберту Кромптону изъ Корнгилля, живущимъ въ приходѣ св. Петра, что въ Корнгиллѣ, что въ мидльсескомъ графствѣ, банкирамъ и товарищамъ но предпріятію, сумму пять тысячъ фунтовъ, ходячими британскими деньгами, которую и обязуемся уплатить вышеупомянутымъ Эбенезеру Фостеру и Роберту Кромптону, ихъ повѣреннымъ администраторамъ и другимъ назначеннымъ ими лицамъ, или же законно ими уполномоченному адвокату или адвокатамъ, которую уплату исправно и безпрекословно произвести крѣпко обязуемся, совокупно и каждый порознь, за себя и за нашихъ наслѣдниковъ, равно какъ и за нашихъ душеприкащиковъ и администраторовъ, въ чемъ и свидѣтельствуемъ симъ съ приложеніемъ нашихъ печатей".-- Число я оставилъ непомѣченнымъ, сэръ, не зная, когда будетъ подписанъ актъ.
-- Прекрасно, сказалъ Трефольденъ, разсѣянно.-- Продолжайте.
Конторщикъ продолжалъ тѣмъ же протяжнымъ, однообразнымъ тономъ, переходя отъ параграфа къ параграфу, отъ одного условія къ другому, пока не дошелъ до заключенія: "тогда и въ таковомъ случаѣ вышесказанная письменная крѣпость или обязательство сдѣлается недѣйствительной и потеряетъ всякое значеніе, или же сохранитъ полную силу, значеніе и обязательность", и прочитавъ послѣднее слово, остановился какъ вкопанный.
Трефольденъ вторично произнесъ:
-- Продолжайте.
Кэквичъ лукаво усмѣхнулся.
-- Я кончилъ, сэръ, сказалъ онъ.
-- Кончили?
-- Да, сэръ. Мнѣ съ самаго начала показалось, что вы не очень внимательно слѣдили за чтеніемъ. Прикажете перечесть съ начала?
Трефольденъ закусилъ губу.
-- Не трудитесь, сказалъ онъ рѣзко.-- Вашъ голосъ и чтеніе хоть кого усыпятъ. Оставьте мнѣ бумагу, я самъ просмотрю.
Съ этими словами онъ вырвалъ бумагу изъ рукъ конторщика, указалъ ему на дверь, и принудилъ себя прочесть докучливый документъ отъ строчки до строчки.
Затѣмъ, отправивъ бумагу съ разсыльнымъ, онъ снова опустился на свое всегдашнее мѣсто, и машинально принялся сортировать свою дневную корреспонденцію. Но именно только машинально, потому что, хотя онъ и началъ съ верхняго письма, и держалъ его раскрытымъ передъ собою лѣвой рукою, правой заслоняя глаза отъ свѣта, но въ мысляхъ у него было что-то такое, что дѣлало смыслъ словъ столько же неуловимымъ для него, какъ будто передъ нимъ лежала бѣлая страница.
Болѣе десяти минутъ сидѣлъ Вильямъ Трефольденъ, съ глазами, безмысленно уставленными въ развернутое письмо, потомъ вдругъ смялъ его въ комокъ, швырнулъ отъ себя на столъ, и, поспѣшно оттолкнувъ назадъ стулъ, на которомъ сидѣлъ, вскочилъ и зашагалъ но комнатѣ, съ громкимъ восклицаніемъ: "какой же я дуракъ!"
То быстро, то медленно, то вдругъ останавливаясь на цѣлую минуту, стряпчій около часа продолжалъ прохаживаться отъ двери къ окну и обратно, думая крѣпкую думу.
О чемъ?
О женщинѣ.
Онъ едва могъ довести себя до признанія самому себѣ въ собственныхъ своихъ сокровенныхъ мысляхъ; но фактъ существовалъ; уклоняться отъ него, игнорировать его не было никакой возможности: Вильямъ Трефольденъ въ первый разъ въ жизни былъ влюбленъ -- влюбленъ страстно, окончательно.
Да, въ первый разъ. Ему было тридцать-восемь лѣтъ отроду, и ни разу еще въ жизни не приходилось ему ощущать того, что ощущалъ онъ теперь. Онъ никогда еще не испыталъ, что такое значитъ жить подъ гнетомъ одной исключительно властвующей идеи. Онъ не былъ хорошимъ человѣкомъ. Онъ былъ беззастѣнчивъ до безсовѣстности и до глубины души эгоистъ. Это былъ человѣкъ съ тонко развитымъ вкусомъ, холоднымъ сердцемъ и желѣзной волею; человѣкъ, поставившій себѣ единственной цѣлью въ жизни удовлетвореніе своихъ страстей и прихотей, и готовый трудиться для достиженія этой цѣли такъ же упорно и неуклонно, какъ трудятся другіе люди изъ-за чести, свободы или спасенія души; человѣкъ, непризнававшій никакого закона, кромѣ собственной воли, никакой узды -- кромѣ собственнаго разсудка.
До настоящей поры онъ смотрѣлъ на любовь какъ на прихоть, на дѣло вкуса, а на женщинъ -- какъ на нѣчто подходящее подъ рубрику разныхъ житейскихъ роскошей, какъ-то: богатыхъ винъ, хорошихъ книгъ, цѣнныхъ картинъ, дорогихъ лошадей. Онъ въ нихъ видѣлъ одно изъ наслажденій жизни, обходящееся не черезчуръ дороже другихъ удовольствій, только стоющее больше хлопотъ; куклы, которыхъ слѣдуетъ наряжать, на томъ же основаніи, на какомъ книги слѣдуетъ отдѣлывать въ красивый переплетъ, а картины въ красивыя рамы; онъ считалъ, впрочемъ, что кромѣ того съ ними, какъ и лошадьми, слѣдуетъ обращаться хорошо, но что и мѣнять ихъ должно, какъ лошадей же, смотря по надобности или прихоти.
Таковы были правила Вильяма Трефольдена въ теоріи и -- чего грѣха таить -- на практикѣ. Онъ не былъ ни игрокомъ, ни скупцомъ, ни ростовщикомъ. Онъ былъ однимъ изъ тѣхъ зловредныхъ явленій природы, которыя можно назвать людьми съ холоднымъ сердцемъ и горячимъ воображеніемъ -- онъ былъ утонченный сластолюбецъ.
Въ этомъ-то и заключалась та заповѣдная тайна, которую онъ столько лѣтъ такъ ревностно охранялъ. Онъ любилъ пышность, роскошь, наслажденіе во всякомъ видѣ; любилъ изящную обстановку, хорошо сервированный столъ, хорошо выдресированныхъ слугъ, музыку, живопись, чтеніе, хорошія вина, прекрасные женскіе глаза, душистый табакъ. Чтобы пользоваться всѣмъ этимъ, онъ трудился хуже бѣднѣйшаго писца, находившагося у него на жалованьѣ; пренебрегалъ опасностями, рисковалъ честью; и что же?-- теперь, когда уже въ рукахъ у него всѣ карты, на которыя онъ поставилъ всю свою жизнь -- теперь, въ минуту полнаго успѣха, этотъ страшный человѣкъ вдругъ открываетъ, что есть на свѣтѣ такое сокровище, за которое онъ съ радостью бы отдалъ всѣ остальныя свои сокровища -- или, вѣрнѣе, безъ котораго обладаніе всѣми остальными сокровищами не имѣетъ для него болѣе никакой цѣны.
И что же это за сокровище? Только дѣвочка! Только блѣдненькая, хорошенькая, темноволосая дѣвочка, съ большими, робкими глазами и тихимъ голоскомъ, съ нѣжнымъ румянцемъ, то вспыхивающимъ, то угасающимъ на щекахъ ея, каждый разъ, какъ она говоритъ; дѣвочка, въ жилахъ которой течетъ древняя кровь, по всему существу которой разлита какая-то дѣтская чистота, съ перваго взгляда говорящая, что къ ней не можетъ быть другого приступа, кромѣ благоговѣйной почтительности; что приручить ее, или даже овладѣть ею, нелегко и не всякому дастся -- дѣвочка, которую, будь она въ нищетѣ, такъ же невозможно купить какъ игрушку, какъ невозможно деньгами сманить съ неба ангела.
Не безуміемъ ли было со стороны Вильяма Трефольдена любить такую дѣвушку, какъ Геленъ Ривьеръ? Онъ зналъ, что это безуміе; тайное чутье говорило ему, что любовь эта можетъ бить погибелью для него. Онъ боролся противъ нея, отбивался отъ нея -- заваливалъ себя работою -- все напрасно. Онъ уже не былъ властенъ надъ своими мыслями. Читалъ ли онъ -- слова не имѣли для него никакого значенія; силился ли онъ мыслить -- умъ его не повиновался ему; спалъ ли онъ -- это дѣтское личико смущало его сонъ, терзало его страстными, отчаянными порывами. Въ первый разъ въ жизни видѣлъ онъ себя во власти такой силы, противъ которой не было возможности устоять. Было отъ чего безпокойно метаться ему по тѣсной комнатѣ, физически и нравственно разстроенному! Было отъ чего проклинать свою судьбу, свое безуміе, рваться и бѣситься на цѣпь, которой онъ былъ не въ силахъ разорвать! Не разъ, втеченіе его разнузданной жизни, онъ познавалъ сильные порывы, бѣшеныя страсти, пылкія желанія, но никогда, до сей минуты, не испыталъ онъ такого желанія, такой страсти, которыя были бы сильнѣе его несокрушимой воли.
Душа Абеля Кэквича, между тѣмъ, тоже пришла въ мятежное состояніе. Чуткое его ухо ловило каждый звукъ, доходившій изъ кабинета, и болѣе чѣмъ когда либо въ немъ утвердилось убѣжденіе, что "гдѣ нибудь что нибудь да неладно". Мистеръ Трефольденъ еще не распечатывалъ своихъ писемъ; мистеръ Трефольденъ не слыхалъ ни одного слова изъ важнаго документа, который онъ, Абель Кэквичъ, несмотря на свою одышку, съ щепетильной старательностью прочелъ ему вслухъ отъ доски до доски. Этого мало. Мистеръ Трефольденъ имѣлъ блѣдный, тревожный видъ человѣка, неспавшаго всю ночь, и очевидно чѣмъ-то сильно разстроеннаго. Многозначительные факты; явленія мучительныя для наблюдателя и ставящія его въ тупикъ; и напрасно Кэквичъ напрягалъ всю свою находчивость, чтобы удовлетворительно объяснить ихъ себѣ.
Его умственная работа была прервана самимъ Трефольденомъ, который, будучи ожидаемъ въ Темплѣ къ половинѣ перваго, вышелъ изъ своего кабинета, и обводя глазами контору, сказалъ:
-- Гдѣ тѣ картины, что я привезъ на дняхъ?
Кэквичъ заложилъ перо за ухо и кашлянулъ, прежде чѣмъ отвѣтилъ:
-- Въ шкапу за дверью, сэръ. Я поставилъ туда ихъ -- съ глазъ долой.
Трефольденъ отворилъ шкапъ, чтобы убѣдиться, тамъ ли картины, и послѣ минутнаго запинанія сказалъ:
-- Я взялъ ихъ въ уплату отъ должника, съ котораго нечего ждать денегъ, но онѣ мнѣ никуда негодны. Коли хотите, Кэквичъ, можете взять ихъ себѣ.
-- Я, сэръ! воскликнулъ старшій конторщикъ, тономъ добродѣтельнаго ужаса.-- Нѣтъ, сэръ, благодарю. Не нужно мнѣ вашихъ языческихъ Венеръ. Мнѣ стыдно было бы развѣсить ихъ у себя по стѣнамъ.
-- Какъ хотите. Кому приглянутся -- пусть возьметъ.
Съ этими словами Трефольденъ вышелъ съ нѣсколько презрительной важностью, предоставляя своимъ писцамъ рѣшить вопросъ между собою. Картины, разумѣется, тотчасъ же были разобраны и сдѣлались предметомъ двусмысленнаго пересмѣиванія и самыхъ плоскихъ остротъ. Въ это время старшій конторщикъ воспользовался какимъ-то предлогомъ, чтобы отправиться въ кабинетъ хозяина, и учинилъ въ немъ быстрый обыскъ, въ надеждѣ навасть на что нибудь, что облегчило бы его догадки.
Тщетная надежда. Сотни разъ уже Кэквичъ занимался подобными обысками и никогда ни на что не нападалъ, кромѣ развѣ недотлѣвшихъ клочковъ бумаги въ каминѣ. Но его природѣ свойственно было ничѣмъ непреодолимое упорство. При настоящемъ случаѣ онъ перешарилъ на столѣ всѣ бумаги, приподнялъ крышку конторки, заглянулъ между листами бювара и перебралъ тѣ ящики письменнаго стола, въ которыхъ стряпчій держалъ свои канцелярскія принадлежности. Тутъ онъ нашелъ только одинъ непривычный предметъ: старый экземпляръ "Указателя" Брадшо за мартъ мѣсяцъ.
-- Сегодня утромъ этого не было тутъ, задумчиво проговорилъ сыщикъ-дилеттантъ, вынимая книгу, и съ любопытствомъ перелистывая ее.-- Это тотъ самый, съ которымъ онъ ѣздилъ въ Швейцарію -- и страница еще та же загнута.
Но вдругъ Кэквичъ испустилъ сдержанное восклицаніе: страница была загнута на самой серединѣ итальянскаго маршрута.
-- Лукка -- Магадино -- Мантуя -- Ментоне -- Миланъ.
Что могло быть общаго у Вильяма Трефольдена съ Луккою, Магадино, Мантуей, Ментоне и Миланомъ? Была ли малѣйшая вѣроятность, чтобы которое нибудь изъ этихъ мѣстъ имѣло какую бы то ни было связь съ его настоящей встревоженностью и задумчивостью?
Конторщикъ пришелъ въ окончательное недоумѣніе. Но такъ-какъ во всей остальной книгѣ онъ не нашелъ ни малѣйшаго указанія, то онъ возвратился къ своей конторкѣ и усердно принялся за изученіе финансовыхъ столбцовъ Times.
Недоумѣніе его было бы еще болѣе глубоко, еслибы онъ въ эту минуту могъ видѣть, какъ Вильямъ Трефольденъ стоялъ, облокотившись на перила Темпль-Гардена, и праздно глядѣлъ на теченіе рѣки, все съ тѣмъ же полуистомленнымъ, полудосадливымъ выраженіемъ на лицѣ. Было ровно часъ пополудни -- самый тихій, пустынный часъ изъ всего дня въ этихъ скверахъ, сборномъ мѣстѣ кормилицъ и нянекъ -- и стряпчему никто не мѣшалъ. Сонная тишина царствовала въ старыхъ садахъ. Ни на одномъ деревѣ ни одинъ листъ не шевелился; ни одинъ звукъ не нарушалъ монастырскаго безмолвія. Самое небо глядѣло какъ-то сѣро и однообразно, неоживленное ни солнечнымъ лучомъ, ни несущейся мимо тучей Только какая-то барка лѣниво проскользнула внизъ по теченію, да издали, съ многолюдныхъ улицъ и мостовъ, поднимался тотъ неясный городской гулъ, который такъ рѣзко отличается отъ всякаго другого звука, съ какимъ только знакомо человѣческое ухо.
День былъ сонный, и мѣсто было сонное, и Трефольденъ повидимому тоже былъ какъ будто сонный. Но можно быть соннымъ снаружи, и бодрствовать въ душѣ; такъ и сонливость Трефольдена была только внѣшняя. Подъ угрюмо-спокойной его наружностью, бушевало цѣлое море сомнѣній и лихорадочныхъ порывовъ. Планъ за планомъ, рѣшеніе за рѣшеніемъ поднимались какъ пузыри къ поверхности его мыслей -- поднимались, лопались, исчезали, и уступали мѣсто другимъ. Такъ прошелъ часъ, и когда съ ближайшихъ церквей пробило два часа, Трефольденъ отряхнулся съ видомъ человѣка, рѣшившагося наконецъ на что нибудь, и вышелъ изъ сада. Онъ дѣйствительно рѣшился: рѣшился не видѣться болѣе съ Геленъ Гиньеръ, и такъ...
Итакъ, еще не доходя до воротъ Сомерсет-Гоуза, онъ кликнулъ извощика и велѣлъ везти себя въ Камбервелль на брюднельскую террасу.
Кэквичъ, этимъ временемъ, внимательно изучивъ послѣдній курсъ всевозможныхъ банкирскихъ, телеграфныхъ, поземельныхъ обществъ и итальянскихъ желѣзныхъ дорогъ, былъ въ полной увѣренности, что добрался до причины встревоженности его патрона, прочитавъ, что шестипроцентные билеты большого миланскаго займа спустились на шестнадцать съ половиною процентовъ, по офиціальнымъ извѣстіямъ.