Геленъ Ривьеръ.
Рожденная и выросшая въ верхнемъ этажѣ мрачнаго стариннаго дома, находящагося въ еще болѣе мрачномъ переулкѣ Флоренціи, Геленъ Ривьеръ провела дѣтство свое въ уединеніи, почти столько же отдаленномъ отъ суетливой толкотни и давки вседневной жизни, какъ будто она росла въ горной деревушкѣ, повисшей гдѣ нибудь въ ущельѣ между небомъ и землею. Вся обстановка ея домашней жизни выходила изъ обыкновеннаго рада. Она совсѣмъ не знала дѣтскихъ пріязней и весьма мало дѣтскихъ радостей. На ея долю никогда не выпадали ни праздничныя прогулки на просторѣ зеленыхъ волей и виноградниковъ, ни веселое школьное соревнованіе, ни ранняя, пылкая дружба. Мать ея была единственнымъ ея другомъ, наставникомъ и товарищемъ. Плоская кровля дома, образующая открытую террассу, обставленную апельсинными и миртовыми деревьями въ кадкахъ, настурціями и резедой въ ящикахъ, была единственнымъ мѣстомъ ея игръ. Оттуда любовалась она жгучими закатами, оттуда смотрѣла внизъ на соборъ и колокольню, на людныя улицы и средневѣковые дворцы. Этотъ вертикальный видъ на чудный древній городъ, да смутные отголоски его жизни, долетавшіе до ея подоблачнаго жилища -- вотъ все почти, что знала Геленъ о Флоренціи. Только изрѣдка, черезъ долгіе промежутки, она съ отцомъ или матерью сходила въ этотъ міръ, и нѣсколько часовъ блуждала по улицамъ и площадямъ, величаво украшеннымъ статуями и фонтанами, или по галлереямъ, населеннымъ свѣтлыми ликами мадоннъ и ангеловъ, словно преддверья неба; но подобный праздникъ давался ей очень рѣдко.
При всемъ томъ, однако, дѣвочка всю жизнь, такъ-сказать, дышала въ атмосферѣ искусства. Она не помнила того времени, когда ей не были знакомы его фразеологія и принадлежности. Тускло освѣщенный studio ея отца, пропитанный запахомъ масляныхъ красокъ и лака, заваленный картинами, заставленный гипсовыми слѣпками, самъ отецъ ея, въ своей замазанной блузѣ и бархатной ермолкѣ, годъ за годомъ съ неохладимымъ увлеченіемъ творившій своихъ никогда несбываемыхъ нимфъ и дріадъ, манкенъ, съ его драпировкой, ободранные studenti, съ ихъ длинными волосами и художническимъ жаргономъ, заходившіе въ сумерки выкурить дешевую сигару на террасообразной кровлѣ дома и поораторствовать объ искуствѣ и свободѣ, незамѣтно пріобрѣтаемая и обратившаяся въ привычку наблюдательность, и собственная, врожденная ей страсть къ красотѣ формы и колорита -- все это вмѣстѣ, съ самаго ранняго дѣтства, способствовала къ образованію ея наклонностей и развитію ея вкуса. Еще будучи крошечнымъ ребёнкомъ, она царапала карандашомъ всякія фигуры, пока отецъ ея не сталъ преподавать ей основныя начала рисованія. Впослѣдствіи, по мѣрѣ того, какъ она подростала и набивала руку, она стала раскрашивать въ продажу гравюры и фотографіи, и за нѣсколько мѣсяцевъ до смерти отца, начала учиться живописи на эмали.
Такимъ образомъ эта дѣвочка провела всѣ годы своего одинокаго отрочества, отрѣзанная отъ общей жизни въ самомъ центрѣ древняго города, глядя съ своей воздушной высоты на далекую, чуждую ей толпу, тѣснившуюся на улицахъ и площадяхъ, слѣдя за золотистымъ мерцаніемъ угасающихъ вечернихъ лучей, когда они скользили по стройной колокольнѣ Джотто и закоптѣлому вѣками куполу Брунеллески; прислушиваясь къ гармоническимъ переливамъ колокольнаго звона, сзывавшаго къ утренней и вечерней молитвѣ Ave Maria, и изрѣдка ловя слабые отзвуки хоровыхъ церковныхъ напѣвовъ или военнаго марша; съ каждымъ днемъ болѣе сродняясь съ неизреченными красотами итальянскаго неба, почти не читая книгъ, почти не видя новыхъ лицъ, въ такомъ же невѣдѣніи о жизни и свѣтѣ, какъ любая затворница-монахиня. И все же то были счастливые годы, вопреки -- а можетъ быть, и по причинѣ -- этого одиночества. Имѣя такъ мало связей, такъ мало развлеченій, такъ мало занятій, она получила характеръ, въ которомъ сказывался какой-то твердый внутренній закалъ; она сосредоточилась болѣе другихъ дѣвушекъ ея лѣтъ. Мать она любила страстной привязанностью, выражавшейся безграничною покорностью и нѣжностью. Отца она чтила и удивлялась ему съ такой слѣпой вѣрой въ его геній, что, несмотря на собственное чутье и знанія, она вѣровала даже въ его нимфъ и дріадъ со всѣмъ увлеченіемъ своего нѣжнаго сердца. Если кругъ чтеній ея былъ необширенъ, за то онъ былъ богатъ внутреннимъ содержаніемъ. Библіотека ея почти ограничивалась сочиненіями Шекспира, Мильтона, Данте и библіею; но эти книги она читала и перечитывала безъ конца, много за ними передумала, хранила отрывки изъ нихъ въ своей памяти, и изъ страницъ ихъ заимствовала больше познаній, пониманія и поэзіи, чѣмъ почерпнула бы во всѣхъ полкахъ какой нибудь современной библіотеки для чтенія. Этимъ еще не ограничивались преимущества ея уединенной жизни. Никогда не бывъ знакома съ богатствомъ, она была бѣдна, не сознавая что такое бѣдность, точно такъ же какъ была чиста, потому что не вѣдала зла, какъ была счастлива, потому что не желала тѣхъ благъ, которыхъ не имѣла.
Но настало наконецъ время, когда это непричудливое домашнее счастье превратилось въ горе и печаль. Обманутый въ надеждахъ живописецъ заболѣлъ и умеръ, оставляя жену и дочь на холодное попеченіе леди Кастельтауерсъ. Не въ добрый часъ рѣшилась вдова возвратиться въ Англію, думая этимъ умилостивить свою гордую сестру, и сдѣлать пользу дочери: леди Кастельтауерсъ отказала ей въ свиданіи, а ненастная англійская зима поразила ея безъ того уже слабыя легкія, и почти довела ее до края гроба; и вотъ почему Геленъ Ривьеръ рѣшилась ѣхать въ Кастельтауерсъ и просить у тетки незначительнаго вспомоществованія, которое бы дало ей возможность еще во время возвратиться съ матерью на родной югъ.
Въ эту-то критическую минуту, словно принцъ въ сказкѣ, мистеръ Трефольденъ явился въ ихъ мрачное лондонское жилище, и принесъ имъ надежду и свободу въ видѣ Саксенова золота. Пусть все разсказанное имъ -- вымыселъ, разсуждалъ онъ: пусть онъ никогда не знавалъ Эдгара Ривьера, пусть онъ презираетъ картины, такъ восторженно имъ восхваляемыя -- имъ этого не узнать никогда. Могли ли вдова и сирота подозрѣвать, что просвѣщенный цѣнитель искуства, щедрый покровитель, безкорыстный другъ, какими онъ имъ явился, покупаетъ право свое на эти названія чужими деньгами?