XVI.

Saxon-Conquestor.

Саксенъ Трефольденъ писалъ письма у открытаго окна своей хорошенькой спальни въ Кастельтауерсѣ, и мгновенно прервавъ свое занятіе, положилъ перо на столъ, и задумчиво поглядѣлъ на небо и деревья. Видъ на паркъ съ этого мѣста былъ необширенъ, но простирался на веселую, освѣщенную солнцемъ зелень, и вдыхая въ себя мягкій вѣтерокъ, откуда-то издалека приносившій ему запахъ свѣжаго, скошеннаго сѣна, молодой человѣкъ перенесся въ свою сельскую горную родину.

Ему казалось, будто онъ глядѣлъ изъ крошечнаго огорода въ Ротцбергѣ и видѣлъ, какъ мрачные, зубчатые хребты Рингеля выступаютъ на темно-синемъ небѣ; какъ нѣжно ложатся тѣни въ снѣжныхъ сугробахъ ущелій Галанда; какъ искрятся на солнцѣ бѣлые скаты далекихъ юлійскихъ Альпъ. Онъ явственно слышалъ, какъ, тихо звеня, переливаются колокольчики козьихъ стадъ подъ сердитый гулъ Рейна въ его глубокой ложбинѣ; какъ съ глухимъ грохотомъ валятся сосны подъ мѣрными ударами топора дровосѣка... Онъ вздохнулъ, и возвратился къ своей конторкѣ.

На столѣ съ одной стороны лежала цѣлая груда торопливо начерченныхъ записокъ къ его лондонскимъ знакомымъ и поставщикамъ, готовыя къ отправленію; теперь же онъ писалъ длинное письмо къ дядѣ Мартину -- длинное-предлинное посланіе, полное всякихъ новостей, надеждъ, свѣтлыхъ плановъ, написанное самымъ мельчайшимъ и убористымъ почеркомъ. Много уже было написано, но письмо еще не было кончено, и не должно было быть докончено до слѣдующаго утра. Ему нужно было еще кое-что приписать, и это-то кое-что, что не могло еще быть приписано теперь же, немало смущало его, пока онъ сидѣлъ съ перомъ въ рукахъ, разсѣянно слѣдя за тѣнью облаковъ, плавно несущихся надъ ландшафтомъ.

Онъ рѣшился сдѣлать предложеніе Олимпіи Колоннѣ.

Тысячу разъ твердилъ онъ себѣ, что человѣкъ, который осмѣлится домогаться ея руки, долженъ быть принцемъ, героемъ, воиномъ, или, но самой меньшей мѣрѣ, пламеннымъ патріотомъ; и однакоже, какъ ни скромно цѣнилъ онъ собственныя свои достоинства, онъ не могъ сомнѣваться въ томъ, что предложеніе его будетъ принято, лишь только у него хватитъ духа сдѣлать его. Леди Кастельтауерсъ, въ послѣднее время относившаяся къ нему съ особенно снисходительнымъ участіемъ, не разъ позволяла себѣ лестные для него намеки, съ цѣлью ободрить его и побудить къ объясненію. Обращеніе съ нимъ самаго Колонны, съ того дня, какъ онъ подписался на такую баснословную сумму, было почти вызывающе-дружеское, а въ улыбкахъ Олимпіи онъ читалъ явное поощреніе. Не разъ уже у него почти срывалось признаніе; и вотъ наконецъ, въ послѣднюю недѣлю своего пребыванія въ Кастельтауерсѣ, онъ, обдумавъ свое положеніе, дошелъ до того, что рѣшился сдѣлать мисъ Колоннѣ предложеніе въ этотъ самый день.

-- Если она меня не любитъ, размышлялъ онъ почти вслухъ, покусывая перо и уставивъ глаза на недописанную страницу:-- она такъ и скажетъ, и дѣло съ концомъ. Если же любитъ -- только, не знаю почему, что-то не вѣрится!-- что же, тогда, хотя она и мильонъ разъ слишкомъ хороша, прекрасна и знатна для такого неотесаннаго медвѣдя, какъ я, тогда я, съ божьей помощью, постараюсь быть достойнымъ ея выбора.

Затѣмъ онъ началъ припоминать всѣ упоительные улыбки и взгляды, съ которыми Олимпія принимала его неуклюжее поклоненіе; и чѣмъ болѣе онъ обо всемъ этомъ думалъ, тѣмъ болѣе убѣждался въ дѣйствительности оказываемаго ему отличія и не могъ надивиться своему счастью.

Однако, странное дѣло, онъ вовсе не былъ внѣ себя отъ восторга, сознавая это счастье; вѣроятно, если сказать всю правду, потому, что не былъ очень сильно влюбленъ. Онъ питалъ къ Олимпіи Колоннѣ глубокое удивленіе, считалъ ее прелестнѣйшей и благороднѣйшей женщиной на лицѣ земли; но, при всемъ томъ, не чувствовалъ къ ней той беззавѣтной, страстной, нѣжной симпатіи, которая была мечтою его юности. Даже въ настоящую минуту, когда онъ вполнѣ находился подъ чарами ея вліянія, онъ какъ-то смугло сознавалъ отсутствіе этого чувства. Даже теперь, въ самую минуту ожидаемаго торжества, когда сердце его мятежно билось при мысли назвать ее своею, онъ невольно задумывался о томъ, сможетъ ли онъ дать ей счастіе, полюбитъ ли она дядю Мартина, всегда ли она будетъ такъ же поглощена, какъ теперь, итальянской политикою!

На этомъ мѣстѣ его внутренняго монолога, онъ былъ прерванъ легкимъ стукомъ въ дверь, и голосомъ, который спрашивалъ "позволяется ли войдти?"

-- Тебѣ -- всегда, отвѣчалъ Саксенъ. Вошелъ графъ.

-- Ну! сказалъ онъ:-- ты за корреспонденціей; значитъ, мѣшаю.

-- Напротивъ, я написалъ все, что думаю отправить сегодня, и радъ отдохнуть. Вотъ и качалка къ твоимъ услугамъ.

-- Спасибо. Можно взять сигару?

-- Хоть двадцать. Что новенькаго съ утра?

-- Кажется, многое, мрачно отвѣчалъ графъ.-- Монтекукктли здѣсь.

-- Кто это такой, Монтекуккули?

-- Одинъ изъ членовъ нашего центральнаго комитета. Славный малый. Какой-то изъ его предковъ отравилъ какого-то изъ французскихъ дофиновъ, и былъ за это растерзанъ на части лошадьми, богъ-знаетъ сколько сотъ лѣтъ назадъ.

-- Никого онъ не отравлялъ, возразилъ Саксенъ.-- Дофинъ умеръ отъ воспаленія, которое онъ самъ себѣ нажилъ своей неосторожностью, а Монтекуккули былъ звѣрски умерщвленъ. Въ эти отвратительные средніе вѣка всегда такъ бывало. Только вздумаетъ умереть какое нибудь царственное лицо, доктора ужь непремѣнно объявляли его отравленнымъ, и давай колесовать или четвертовать перваго попавшагося несчастнаго.

-- Доктора, должно быть, поступали такъ потому, чтобы скрыть свое невѣжество: съ больной головы да на здоровую, замѣтилъ графъ.

-- Или потому, что царственныя лица -- народъ слишкомъ привилегированный свыше, чтобы простужаться и получать лихорадку, подобно прочимъ смертнымъ.

-- Ахъ ты, республиканецъ!

-- Ну, такъ гдѣ же этотъ Монтекуккули?

-- Колонна заперся съ нимъ въ своей берлогѣ. Онъ привезъ какія-то важныя извѣстія съ театра войны, но я пока знаю только, что Гарибальди совершилъ что-то такое очень блистательное, и что наши гости покидаютъ насъ скоропостижно.

-- Какъ? Колонны уѣзжаютъ?

-- Да, уѣзжаютъ.

-- Однако, не сегодня же?

-- Напротивъ, сегодня; тотчасъ послѣ обѣда.

Лицо Саксена вытянулось.

-- Скоро же собрались, сказалъ онъ.-- Куда они?

-- Въ Лондонъ.

-- Развѣ случилось что?

-- Ничего -- кромѣ того, что каждый часъ ожидаютъ какого-то генуэзскаго депутата, и нашихъ друзей требуютъ въ городъ для свиданія съ нимъ.

-- Значитъ, они еще воротятся сюда.

-- Никакимъ образомъ. Теперь самая критическая минута, и въ Лондонѣ, да и вездѣ, публичные митинги и спеціальные комитеты то и дѣло смѣняютъ одинъ другой. Нѣтъ, въ этомъ году лучше и не ждать ихъ. Дѣла продержатъ ихъ въ городѣ недѣлю, если не двѣ, а тамъ они вѣроятно удерутъ въ Италію.

Саксенъ молчалъ. Послѣ того, какъ онъ уже однажды рѣшилъ какъ дѣйствовать, не въ его характерѣ было отступать передъ незначительными препятствіями, и онъ только обдумывалъ, какъ бы устроить свиданіе съ мисъ Колонною среди суматохи неожиданныхъ сборовъ.

-- Здѣсь будетъ такъ же оживлено и весело, какъ въ театрѣ днемъ, когда ихъ не будетъ, немного погодя замѣтилъ графъ.

-- Тебѣ надо прокатиться въ городъ, отвѣчалъ Саксенъ.-- Сегодня я получилъ записку отъ Бургойна: онъ говоритъ, что въ Лондонѣ веселѣе, чѣмъ когда либо.

Кастельтауерсъ отрицательно покачалъ головою.

-- Изрѣдка буду пріѣзжать на часокъ-другой, сказалъ онъ:-- пока будутъ продолжаться эти митинги, а долго быть мнѣ тамъ неприходится.

-- Почему?

-- Потому что не имѣю къ этому средствъ.

-- Вздоръ какой! Что ты этомъ хочешь сказать?

-- Очень просто: именно то, что я говорю. Я, братецъ, бѣднякъ -- какъ уже имѣлъ, кажется, честь тебѣ докладывать, и хотя я смотрю на хорошій лондонскій отель какъ на первую станцію на пути къ раю, а на недѣлю, проведенную въ Лондонѣ въ разгарѣ сезона, какъ на верхъ блаженства, я рѣдко имѣю возможность баловать себя такой роскошью.

-- Однако, съ такимъ помѣстьемъ, а думалъ...

-- Вотъ то-то и есть, перебилъ его графъ, сбивая пепелъ съ нагорѣвшей сигары, и уныло покачиваясь въ креслѣ: -- славное оно у меня, и старый домъ этотъ -- прелесть, и я бы не промѣнялъ ихъ на аладиновъ дворецъ, построенный изъ драгоцѣнныхъ камней, но я проживаю на нихъ весь мой доходъ до гроша, чтобы только жить тутъ. Помѣстье-то было оставлено мнѣ обремененное долгами, и чтобы очистить его отъ нихъ, я былъ вынужденъ продать три лучшія мызы во всемъ графствѣ. Я даже долженъ былъ отрѣзать ломоть отъ стараго парка, что было величайшимъ горемъ моей жизни.

-- Вѣрю, сказалъ Саксенъ.

-- Изъ этого слѣдуетъ, что теперь мнѣ приходится всячески изощряться, чтобы сводить концы съ концами, имѣя большое хозяйство и весьма ограниченный доходъ.

-- Однакоже ты очистилъ имѣніе отъ долговъ?

Графъ утвердительно кивнулъ головою.

-- Ото всѣхъ?

-- Отъ всѣхъ до единаго, слава-богу.

Саксенъ придвинулъ стулъ свой поближе къ своему другу, и значительно посмотрѣлъ ему прямо въ лицо.

-- Пожалуйста, не прими за дерзость, сказалъ онъ:-- но... но ты мнѣ подчасъ казался встревоженнымъ... и мнѣ почему-то приходило въ голову... Послушай, Кастельтауерсъ, не скрывайся отъ меня; если у тебя въ самомъ дѣлѣ есть что нибудь на душѣ, напримѣръ, какое нибудь срочное обязательство, отъ котораго...

-- Отъ котораго могъ бы меня освободить такой хорошій, милый человѣкъ, какъ ты? Нѣтъ, Трефольденъ, нѣтъ у меня никакого обязательства. Отъ души благодарю тебя за твою добрую мысль, но я никому не долженъ ни гроша.

Саксенъ глубоко вздохнулъ съ чувствомъ облегченія. Врядъ-ли онъ самъ даже сознавалъ, до какой степени полегчало у него на душѣ отъ этого подтвержденія словъ его родственника.

-- Душевно радъ, отвѣчалъ онъ.-- А теперь, Кастельтауерсъ, ты мнѣ долженъ дать слово, что поѣдешь въ городъ со мною послѣ-завтра, и остановишься у меня. У меня три комнаты, знаешь? въ Сент-Джемс-Стритѣ, и а могу взять еще двѣ, коли захочу, а одному куда какъ скучно.

-- Ты -- воплощенная доброта, сказалъ графъ:-- только, право, не знаю...

-- Какой доброта! Эгоизмъ, больше ничего. Я люблю Лондонъ. Меня живо интересуетъ его многосторонняя жизнь и умственная дѣятельность, но одному тамъ жить -- не дай богъ, тогда какъ будь у меня комнаты двѣ, которыя я бы могъ называть твоими, зная, что ты займешь ихъ каждый разъ, какъ будешь въ городѣ, я бы чувствовалъ себя больше дома.

-- Однако, любезный другъ...

-- Позволь. Я конечно знаю, что съ одной стороны подобное приглашеніе отъ меня -- просто чудовищная самонадѣянность. Ты -- англійскій перъ, я же -- швейцарскій фермеръ; но вѣдь принялъ же ты меня здѣсь какъ дорогого гостя, и обращался со мною какъ съ равнымъ себѣ...

-- Трефольденъ, выслушай меня, пылко перебилъ его графъ.-- Ты знаешь мое политическое вѣрованіе: знаешь, что -- дружбу, добродѣтель, образованіе въ сторону -- я считаю всѣхъ людей буквально и безусловно равными?

-- Знаю -- какъ отвлеченный принципъ...

-- Именно, какъ отвлеченный принципъ. Но отвлеченность и дѣйствительность -- двѣ вещи разныя, и такъ, позволь мнѣ сказать тебѣ, что я имѣю честь и счастье знать двухъ людей, которые, на сколько я въ состояніи судить и ихъ и себя, стоятъ также неизмѣримо выше меня во всемъ, что составляетъ истинное благородство, какъ будто нѣтъ подъ луною и помина о принципѣ равенства. И эти два человѣка -- Джуліо Колонна и Саксенъ Трефольденъ.

Саксенъ засмѣялся и покраснѣлъ.

-- Какъ прикажешь отвѣчать на такой высокопарный комплиментъ? сказалъ онъ.

-- Просить у меня прощенія, я думаю, за глупую рѣчь, вызвавшую его.

-- Такъ ты говоришь серьёзно?

-- Положа руку на сердце!

-- Въ такомъ случаѣ я уѣду въ городъ днемъ раньше, и поскорѣе приготовлю тебѣ помѣщеніе. Если твое мнѣніе обо мнѣ дѣйствительно такое, то ты не можешь отказать мнѣ въ первой же моей просьбѣ.

Графъ улыбнулся и покачалъ головою.

-- Объ этомъ поговоримъ послѣ, сказалъ онъ.-- Если я не согласился, то, повѣрь, не по недостатку вѣры въ твою дружбу.

-- Твое согласіе я бы счелъ самымъ вѣрнымъ доказательствомъ твоей дружбы, настаивалъ Саксенъ.

-- Я пришелъ къ тебѣ сегодня, Трефольденъ, собственно затѣмъ, чтобы дать тебѣ гораздо сильнѣйшее доказательство моей дружбы, серьёзно сказалъ графъ.

Слова эти сами по себѣ были очень просты, но въ тонѣ, которымъ они были сказаны, было что-то такое, что немедленно остановило вниманіе Саксена.

-- Можешь быть увѣренъ, что я съумѣю оцѣнить это, въ чемъ бы оно ни заключалось, сказалъ онъ, и молча ожидалъ дальнѣйшихъ словъ графа.

Но графъ, повидимому, не торопился объясненіемъ. Лѣниво покачиваясь, и слѣдя за легкимъ дымомъ сигары, онъ промолчалъ еще нѣсколько минутъ, какъ-бы не зная, съ чего начать. Наконецъ онъ объявилъ:

-- Я, право, думаю, Трефольденъ, что лучше и добрѣе тебя нѣтъ на землѣ человѣка.

-- Лучше не думай, возразилъ Саксенъ:-- потому что это совершеннѣйшее заблужденіе.

-- Нѣтъ, думаю и буду думать, и именно потому, что я это думаю, я и сижу здѣсь въ настоящую минуту. Я хочу сказать тебѣ одну вещь.

Саксенъ слегка наклонился впередъ, и приготовился слушать.

-- Такую вещь, которую я хранилъ про себя цѣлые года, потому что... ну, просто потому, что не было у меня такого друга, которому бы я могъ повѣрить эту тайну... т.-е. искренняго, близкаго друга, которому я бы могъ довѣриться, такъ, какъ знаю, что могу довѣриться тебѣ.

-- Спасибо, сказалъ Саксенъ просто.

-- Горько и пусто подчасъ бывало мнѣ безъ такого друга, продолжалъ графъ.-- Тяжело вѣчно носиться съ одной неотступной мыслью, и не имѣть къ кому обратиться за участіемъ или совѣтомъ.

-- Могу себѣ представить, что нелегко, согласился Саксенъ:-- а впрочемъ, у меня никогда еще не бывало тайны.

-- Это значитъ, Трефольденъ, сказалъ графъ, бросая окурокъ сигары съ самымъ мрачнымъ видомъ:-- что ты никогда не былъ влюбленъ.

Саксенъ ничего не отвѣчалъ. Онъ вполнѣ разсчитывалъ на какое нибудь признаніе, относящееся къ денежнымъ дѣламъ своего друга, и это неожиданное признаніе застало его врасплохъ.

Онъ былъ удивленъ, и, еслибы его спросить, то едва-ли бы могъ объяснить причину, только удивленіе его, почему-то, было не изъ пріятныхъ.

-- Дѣло въ томъ, продолжалъ графъ:-- что я самый несчастный, самый жалкій человѣкъ. Я люблю женщину, на которой не имѣю никакой надежды жениться.

-- Какъ такъ?

-- Потому что я бѣденъ, и у нея ничего нѣтъ, потому что мнѣ невыносима мысль идти наперекоръ желаніямъ моей матери, потому... ну, словомъ, потому, что женщина, которую я люблю... Олимпія Колонна.

Сердце Саксена какъ то дрогнуло -- только одинъ разъ, въ ту минуту, какъ Кастельтауерсъ произнесъ имя Олимпіи; затѣмъ дыханіе у него какъ будто занялось, и онъ боялся говорить, чтобы не измѣнить себѣ нетвердостью голоса.

-- Или ты отгадалъ мою тайну? спросилъ графъ.

Саксенъ только отрицательно покачалъ головою.

-- Мнѣ сдается, что мать моя ее отгадала -- давно уже; но она вполнѣ полагается на мою честь, и никогда ни однимъ словомъ не намекнула мнѣ объ этомъ предметѣ. Вся ея надежда въ томъ, чтобы я возстановилъ наше разстроенное состояніе богатымъ бракомъ. Несмотря на всю свою гордость -- а мать моя, Трефольденъ, очень гордая женщина -- она бы предпочла видѣть меня мужемъ богачки миссъ Гатертонъ, хотя отецъ ея былъ простымъ рудокопомъ, чѣмъ Олимпіи Колонны съ ея восьмисотлѣтней родовой славою.

-- Восьмисотлѣтней! машинально повторилъ Саксенъ.

-- Ея родъ одинъ изъ самыхъ славныхъ въ Европѣ, продолжалъ графъ:-- Колонны были владѣтельными герцогами и князьями, когда Пирпойнты были только норманскими графами и Винклифы просто esquires. Изъ ихъ рода вышли бездна кардиналовъ и одинъ папа. Колонны нѣсколько разъ бывали вице-королями въ Неаполѣ, Сициліи и Аррагонѣ, и могутъ похвалиться нѣкоторыми изъ славнѣйшихъ воеводъ и ученыхъ, прославившихся въ средніе вѣка. Повторяю, Трефольденъ, для меня рѣшительно непостижимо, какъ мать моя, которая придаетъ такое громадное значеніе происхожденію, можетъ давать перевѣсъ золоту надъ кровью въ подобномъ вопросѣ!

Онъ остановился, постукивая ногой объ-полъ, и слишкомъ поглощенный собственнымъ своимъ разсказомъ, чтобы обращать большое вниманіе на своего слушателя.

-- Но вѣдь вотъ еще что, продолжалъ онъ, немного погодя:-- деньги-то не единственное препятствіе. Тотъ, кто женится на Олимпіи Колоннѣ, долженъ посвятить себя весь -- душой, тѣломъ, и состояніемъ итальянскому дѣлу. Я бы охотно согласился. Я бы сплавилъ до послѣдней унціи мою старинную серебряную посуду, срубилъ бы до послѣдняго дерева въ нашемъ паркѣ, заложилъ бы самую кровлю, что надъ моей головой, еслибы могъ имѣть въ виду только себя. Но вѣдь объ этомъ нечего думать: не могу же я мать сдѣлать пищею.

-- Еще бы!

Послѣдовало новое молчаніе. Наконецъ графъ вдругъ поднялъ голову.

-- Ну, что же, Трефольденъ, сказалъ онъ:-- что ты мнѣ посовѣтуешь?

-- Что а посовѣтую! нетвердо откликнулся Саксенъ;-- ты спрашиваешь совѣта у меня!

-- Разумѣется.

-- Но вѣдь я... я такъ мало знаю жизнь и свѣтъ... какъ же я могу тебѣ совѣтовать?

-- Именно потому, что ты не сбитъ съ толку условными предразсудками и житейскими мудрованіями -- я твоему совѣту придаю особенную цѣну. Не переговорить-ли мнѣ, напримѣръ, напередъ съ матерью? или съ самимъ Колонною? Онъ самый давнишній ея другъ, и его мнѣнію она придаетъ большой вѣсъ. Въ этомъ главная моя надежда. Еслибы онъ взялъ мою сторону, я не думаю, чтобы она стала долго упорствовать въ сопротивленіи. Къ тому же я сдѣлалъ бы все на свѣтѣ, чтобы пополнить недостатокъ состоянія Олимпіи. Я знаю, что я бы могъ себѣ сдѣлать препорядочное положеніе въ верхней палатѣ, стоитъ только присѣсть, да позаняться внутренними вопросами. Или еще можно бы взяться за пріятелей, которые повліятельнѣе, и промыслить себѣ хорошее дипломатическое мѣсто за границей. Однимъ словомъ, будь у меня только побудительная причина, а на все пойду.

-- Но вѣдь я въ этихъ дѣлахъ ничего не смыслю.

-- Не о томъ я и спрашиваю тебя, какъ мнѣ протолкнуться въ будущность, возразилъ графъ съ живостью: -- а о томъ, какъ мнѣ, по твоему мнѣнію, поступить въ настоящемъ. Ну, что бы ты сдѣлалъ на моемъ мѣстѣ?

Саксенъ, сидѣвшій немного поодаль отъ свѣта, опершись однимъ локтемъ на столъ, а годовою на руку, задумчиво глядѣлъ на полъ, и не сейчасъ собрался отвѣчать. Другъ его задалъ ему горькую, тяжелую задачу.

-- Увѣренъ ли ты въ томъ, что любишь ее? спросилъ онъ наконецъ, какъ-то съ разстановкою.

-- Такъ же увѣренъ, какъ въ томъ, что солнце въ сію минуту свѣтитъ на небѣ! Помилуй, Трефольденъ, когда я еще мальчикомъ былъ, она была моимъ идеаломъ; а въ послѣдніе четыре года, когда она такъ часто у насъ гостила, и по нѣсколько мѣсяцевъ сряду, я полюбилъ ее такой глубокой любовью, какою только можно полюбить женщину.

-- А какъ ты думаешь... она любитъ тебя?

Несмотря на нечеловѣческія усилія, Саксенъ не могъ на столько владѣть собою, чтобы голосъ его не дрожалъ слегка при этомъ вопросѣ; но графъ былъ слишкомъ занятъ и взволнованъ своими мыслями, чтобы примѣтить это.

-- Годъ назадъ -- даже три мѣсяца назадъ, сказалъ онъ:-- я въ этомъ былъ увѣренъ. Послѣднее же время, не понимаю почему, въ ней произошла перемѣна, проявилась какая-то принужденность, холодность, какъ будто она старается вытравить свое чувство изъ души своей, и надежду изъ моего сердца. А все-таки, мнѣ почему-то сдается, что эта перемѣна только поверхностная.

-- Однимъ словомъ, ты полагаешь, что мисъ Колонна тебя любитъ и теперь?

-- Клянусь небомъ, я такъ думаю! страстно отвѣчалъ графъ.

-- Ты ее не спрашивалъ?

-- Конечно, нѣтъ. Она моя гостья.

Саксенъ на минуту закрылъ лицо руками, какъ будто погружаясь въ размышленіе. То была критическая минута, жестокая минута -- первая еще минута острой душевной боли, испытанная имъ. Никто, кромѣ его самаго, никогда не узналъ, какую страшную борьбу онъ вынесъ въ это одно мгновеніе -- борьбу, изъ корой онъ вышелъ побѣдителемъ, хотя сердце его обливалось кровью. Когда онъ поднялъ лицо свое, оно было такъ блѣдно, что самыя губы помертвѣли, но выражало твердость и рѣшимость.

-- Въ такомъ случаѣ, Кастельтауерсъ, сказалъ онъ -- и голосъ его уже не дрожалъ:-- а скажу тебѣ, что бы я сдѣлалъ... на твоемъ мѣстѣ; я, прежде всего, узналъ бы всю истину отъ нея самой.

-- Но какъ же, на счетъ моей матери?...

-- Леди Кастельтауерсъ согласится, когда убѣдится, что отъ этого зависитъ счастье твоей жизни. Вѣдь, наконецъ, весь вопросъ въ однихъ деньгахъ.

Графъ вскочилъ на ноги, и началъ ходить но комнатѣ.

-- Этотъ совѣтъ мнѣ по душѣ, сказалъ онъ.-- Еслибы только мнѣ осмѣлиться, быть увѣреннымъ... А впрочемъ, не лучше ли и дурное сразу узнать?...

-- Несравненно лучше, тоскливо отвѣчалъ Саксенъ.

Лордъ Кастельтауерсъ подошелъ къ облитому солнцемъ окну, и нагнулся изъ него.

-- Почему бы и не попытаться, въ самомъ дѣлѣ? раздумывалъ онъ вполголоса.-- Если будетъ отказъ, отъ меня ничего не убудетъ -- кромѣ надежды... Кромѣ надежды! За то если успѣхъ... О! еслибы успѣхъ!...

Лицо его просіяло отъ этой мысли.

-- Да, Трефольденъ, воскликнулъ онъ: -- ты правъ. Къ чему мнѣ сперва отстранять всевозможныя препятствія, можетъ быть для того, чтобы, когда все будетъ улажено, оказалось, что я трудился понапрасну? Я ее спрошу. Спрошу сегодня же.-- Сію минуту, если посчастливится застать ее одну. Теперь уже это не будетъ нарушеніемъ законовъ гостепріимства. Спасибо тебѣ -- тысячу разъ, спасибо!

Саксенъ покачалъ головою.

-- Не за что тебѣ благодарить меня, Кастельтауерсъ, отвѣчалъ онъ.

-- Я за совѣтъ, пояснилъ графъ.

-- Который можетъ принести тебѣ горе, не забудь.

-- Ну, такъ за дружбу.

-- За дружбу? пожалуй. Она твоя, только стоитъ ли благодарности?

-- Время покажетъ, какую цѣну я придаю ей, возразилъ графъ.-- А теперь пока, прощай. Я знаю, что ты желаешь мнѣ успѣха.

Съ этими словами онъ горячо пожалъ руку Саксена, и поспѣшно вышелъ. Когда замеръ послѣдній звукъ его шаговъ на лѣстницѣ и въ корридорѣ, молодой человѣкъ подошелъ къ двери, замкнулъ ее, и тихо сѣлъ, одинъ наединѣ съ своимъ горемъ -- горемъ нелегкимъ и невоображаемымъ. Онъ видѣлъ, съ совершенной ясностью, что онъ долженъ узнать одну изъ двухъ, одинаково горькихъ истинъ: или Олимпія Колонна никогда его не любила, или онъ въ ея сердцѣ замѣстилъ своего друга. Которое изъ этихъ предположеній вѣрно?... Сердце ему сказало.