XVII.

Съ какимъ успѣхомъ посватался графъ.

Присутствіе посѣтителя синьора Колонны принесло одно смятеніе и суматоху въ Кастельтауерсъ. Извѣстія, провезенныя имъ, были дѣйствительно очень важны для тѣхъ, кого они касались, но для леди Кастельтауерсъ ничто не могло быть непріятнѣе суеты, ничто въ ея глазахъ не было болѣе mauvais genre, какъ торопливость, поэтому ей было крайне досадно на внезапный отъѣздъ ея гостей. Для нея было рѣшительно все равно, что Гарибальди выигралъ большое сраженіе при Калатафими и быстро подвигался къ Палермо. Она только помнила, что въ этотъ день должны пріѣхать къ обѣду оба Валькиншо и мисъ Гатертонъ; что синьоръ Монтекуккули будетъ лишнимъ за столомъ и что отъѣздъ Колонны тотчасъ послѣ обѣда испортитъ весь вечеръ.

Между тѣмъ все еще длилось совѣщаніе Колонны съ новопріѣзжимъ; Олимпія, съ помощью одной изъ служанокъ, укладывала книги и бумаги отца; графъ безутѣшно бродилъ по комнатамъ, выжидая желаннаго случая, а Саксенъ, на лучшей своей чистокровной лошади, скакалъ по направленію къ холмамъ, рѣшившись предоставить другу своему полную свободу дѣйствій и возвратиться не ранѣе перваго обѣденнаго звонка.

Наконецъ видя, что время уходитъ, графъ соскучился дожидаться Олимпіи по гостинымъ и лѣстницамъ, и отправился искать ее на половинѣ ея отца. Тамъ онъ и нашелъ ее, не въ собственномъ его кабинетѣ, а въ комнатѣ, находившейся непосредственно подъ нимъ; молодая дѣвушка стояла на колѣняхъ передъ огромнымъ чемоданомъ, уже болѣе чѣмъ на половину набитомъ брошюрами, письмами, депешами, картами и документальнымъ хламомъ всякаго рода. Полъ и столы, кромѣ того, были завалены кипами книгъ и бумагъ, съ которыхъ горничная стирала пыль, передъ тѣмъ, какъ сдавали ихъ мисъ Колоннѣ, которая сортировала и связывала ихъ.

-- Не могу ли помочь вамъ? спросилъ графъ, заглядывая въ полуотворенную дверь.

Олимпія подняла голову отъ своей работы съ привѣтливой улыбкою.

-- Вамъ въ самомъ дѣлѣ хочется какого-нибудь дѣла?

-- Еще бы.

-- Такъ помогите мнѣ разсортировать вотъ эти бумаги. Въ числѣ ихъ есть нѣсколько дюжонъ прошлогоднихъ отчетовъ. Можете разобрать ихъ и сложить по числамъ, потомъ завязать ихъ въ пачки, штукъ по восьмнадцати или двадцати на каждую.

Графъ принялся за дѣло, повидимому, съ большимъ рвеніемъ.

-- Мы этого въ вѣкъ не простимъ Монтекуккули, сказалъ онъ, немного погодя.-- Кто бы подумалъ сегодня утромъ за чаемъ, что вы еще до ночи соберете свои пожитки, и устремитесь въ большую лондонскую Сахару?

-- Кто бы подумалъ, что мы будетъ имѣть такую радостную причину къ такому быстрому переселенію? возразила Олимпія съ восторгомъ.

-- Ужь, конечно, никто! А все-таки лучше бы было, еслибы извѣстіе это прилетѣло не съ такой излишней быстротою.

-- Никогда добрыя вѣсти не получаются слишкомъ скоро, отвѣчала Олимпія.-- Я едва осмѣливаюсь подумать о томъ какія-то послѣдуютъ за этими?

-- На всякій случаи, не слишкомъ надѣйтесь на хорошее.

-- Нѣтъ, я довольно долго унывала. Столько лѣтъ уже надежда была для насъ запрещенной роскошью, что я теперь не могу насытиться ею. Я полна надежды; я ожидаю всего хорошаго. Я вѣрю, что насталъ наконецъ нашъ часъ, и что въ эти немногіе мѣсяцы совершатся чудеса.

Графъ, въ эту минуту думавшій несравненно болѣе о собственныхъ своихъ надеждахъ и опасеніяхъ, чѣмъ объ Италіи и итальянцахъ, отъ всей души желалъ, чтобы тутъ же на мѣстѣ совершилось чудо, въ видѣ перенесенія горничной на первую попавшуюся планету.

-- Меня не удивитъ и то, продолжала Олимпія: -- еслибы я завтра услыхала, что Гарибальди въ Мессинѣ, или что онъ переплылъ черезъ проливъ и овладѣлъ Неаполемъ какимъ нибудь coup de main!

-- И меня не удивило бы, разсѣяно поддакнулъ графъ.

Затѣмъ оба на нѣсколько минутъ замолчали. Вдругъ, гдѣ-то внизу, на людской половинѣ раздался продолжительный и громкій звонокъ.

-- Что это за трезвонъ? спросилъ графъ, тысячу разъ слыхавшій его, и отлично знавшій его значеніе въ домашнемъ порядкѣ.

-- Это людской колоколъ, ваше сіятельство, отвѣчала горничная.

-- Зачѣмъ же въ него звонятъ въ этотъ часъ? къ чаю, что ли?

-- Точно такъ, ваше сіятельство.

Олимпія сейчасъ же подалась на маленькую хитрость графа.

-- Оставь эти бумаги покуда, Дженъ, сказала она ласково:-- ступай внизъ, можешь возвратиться, когда напьешься чаю.

Горничная съ благодарностью удалилась.

Теперь лорду Кастельтауерсу оставалось только говорить. Желанный случай представился наконецъ, но только что онъ это созналъ, какъ совершенно растерялся, и не нашелся произнести ни одного слова.

-- Какая иногда тоска быть женщиной! сказала Олимнія:-- ничтожной женщиной! Какъ тяжело сидѣть сложа руки, день за днемъ, и только прислушиваться къ отголоскамъ, долетающимъ съ поля битвы -- прислушиваться и праздно дожидаться!

-- Я очень радъ, что вы прислушиваетесь къ нимъ съ такого безопаснаго разстоянія.

-- А я объ одномъ молю Бога, чтобы разстояніе это какъ можно скорѣе сократилось, съ живостью возразила она.-- Мы навѣрно уѣдемъ въ Геную на той или слѣдующей недѣлѣ, и еслибы отецъ мой проѣхалъ въ Сицилію, я, конечно, не намѣрена оставаться.

-- Но Средиземное море кишитъ неаполитанскими военными судами, замѣтилъ графъ.

Олимпія улыбнулась.

-- Да, наконецъ, какую бы вы тамъ могли принести пользу? Вы, можетъ быть, на это скажете, что будете нести лазаретную службу; но возиться съ лазаретами найдется кому и безъ васъ. Въ каждой сотнѣ нашихъ волонтеровъ, навѣрное десять докторовъ, и и думаю, смѣло можно сказать, что въ Сициліи каждая женщина охотно станетъ ходить за ранеными.

-- Я бы стала исполнять всякій трудъ, къ какому только способны голова моя и руки, сказала она:-- все равно, за письменнымъ ли столомъ или у постели больныхъ. О! зачѣмъ я не могу отдать кровь свою родинѣ!

-- Кровь свою отдаютъ мужчины, возразилъ графъ:-- женщины же пусть даютъ слезы, которыя услаждаютъ смерть, и улыбки, которыя дѣлаютъ побѣду достойною усилій храбрецовъ.

Олимпія презрительно вздернула верхнюю губу.

-- Наши воины, сказала она:-- имѣютъ въ виду болѣе высокую награду, чѣмъ женскія улыбки.

Графъ былъ въ отчаяніи. Ни однимъ своимъ словомъ не удавалось ему угодить мисъ Колоннѣ, а минуты между тѣмъ быстро протекали -- драгоцѣнныя, невозвратныя минуты.

-- Какъ я ни преданъ итальянскому дѣлу, сказалъ онъ наконецъ, съ отчаянной рѣшимостью:-- но, Олимпія, еслибы я пошелъ драться, то сдѣлалъ бы это, по крайней-мѣрѣ, столько же ради васъ, какъ ради вашей родины; однакоже, Я надѣюсь, что это не заставило бы васъ отвергнуть мой мечъ.

Мисъ Колонна была застигнута врасплохъ. Она никогда не была слѣпа къ чувствамъ молодого человѣка, но такъ долго не подавала ему никакого поощренія, что никакъ не ожидала, чтобы онъ рѣшился на объясненіе. Даже и теперь, когда онъ произнесъ такія слова, которыхъ она не могла превратно истолковать, она рѣшилась прикинуться непонимающею, и, если возможно, не давать ему высказываться яснѣе. А между тѣмъ, сердце странно какъ-то шевельнулось у нея, когда онъ ее назвалъ по имени!

-- Вашъ мечъ, лордъ Кастельтауерсъ, отвѣчала она важно:-- почти единственный, котораго мы не приняли бы ни на какихъ условіяхъ. Вы у матери одинъ сынъ, и послѣдній наслѣдникъ славнаго имени. Обязанности ваши здѣсь.

-- Но вы не такъ бы говорили, еслибы я былъ итальянецъ?

-- Конечно, нѣтъ. Тогда бы я сказала, что первый долгъ вашъ -- служить родинѣ.

Графъ сошелъ съ своего мѣста и сталъ передъ нею, блѣдный, сосредоточенный, съ неуклонимой рѣшимостью.

-- Выслушайте меня, Олимпія, сказалъ онъ со сдержанной страстью:-- я люблю васъ -- и вы знаете, что я васъ люблю. Я любилъ васъ болѣе четырехъ лѣтъ. Я не скажу, что я осмѣлился надѣяться. Еслибы я надѣялся, я, быть можетъ, не молчалъ бы такъ долго; но мнѣ думалось, что вы прочли тайну мою въ моемъ сердцѣ, и что молчаніе мое будетъ просьбою болѣе краснорѣчивою, чѣмъ всякія слова. Я знаю, какъ мало шансовъ я имѣю въ мою пользу, какъ много ихъ противъ меня; давно уже я взвѣсилъ и тѣ и другіе. Я знаю, что тотъ, кто будетъ домогаться вашей руки, долженъ любить Италію вашу, какъ будто онъ рожденный сынъ ея почвы, долженъ судьбу свою неразрывно связать съ ея судьбами, и заслужить васъ своею преданностью къ ея дѣлу. Знаю и то, что тотъ, кто бы совершилъ все это, исполнилъ бы только одни начальныя условія, безъ которыхъ послѣдняя красная рубашка въ ополченіи Гарибальди имѣла бы больше шансовъ, чѣмъ онъ. Такъ или нѣтъ?

-- Совершенно такъ, но...

-- Не спѣшите возражать, умоляю васъ!-- Вы говорите, что у меня здѣсь есть обязанности. Правда. Я обдумалъ, какъ исполнить ихъ до послѣдней возможности. Домъ этотъ и половину дохода съ имѣнія я запишу на имя матери, въ пожизненное ея пользованіе. Все, что за этимъ останется у меня -- мое имѣніе, мои доходы, мои физическія силы и воля, личное мое вліяніе, самая жизнь моя -- все будетъ принадлежать Италіи. Ваша родина будетъ моей родиною, вашъ народъ -- моимъ народомъ, вашъ богъ -- моимъ богомъ. Могу ли я сказать еще болѣе, кромѣ того, что люблю васъ? Что, какъ ни глубоко, какъ ни нѣжно люблю я васъ теперь, я въ глубинѣ души увѣренъ, что буду любить васъ еще болѣе въ грядущіе годы? Въ моихъ глазахъ вы никогда не будете менѣе молоды, менѣе прекрасны, чѣмъ теперь. Если постигнетъ васъ горе или болѣзнь, я сдѣлаю все, что въ силахъ человѣческихъ, чтобы успокоить васъ и утѣшить. Если вы будете въ опасности, я умру, защищая васъ. Любовь моей молодости будетъ любовью моей старости, и тѣмъ, что вы для меня теперь, Олимпія, все равно, примете ли вы меня или отвергнете -- вы останетесь для меня до гробовой доски!

Онъ замолчалъ. Тонъ его, еще болѣе самыхъ словъ, былъ горячъ и прочувствованъ, и теперь, когда онъ излилъ передъ нею всю свою страстную мольбу, онъ ждалъ своего приговора.

А Олимпія? Неужели, когда она слушала его, ничто въ ней не дрогнуло? Неужели она осталась безстрастною? Всѣми силами старалась она объ этомъ, но не могла вполнѣ совладать съ краскою, то приливавшею къ ея лицу, то опять покидавшей его, не могла совладать со слезами, которыя не слушались ея воли. Одна за одною, пока онъ говорилъ, медленно скользили онѣ съ темныхъ рѣсницъ ея внизъ по гладкому овалу щекъ, и графъ, никогда до тѣхъ поръ невидавшій ее въ слезахъ, на одно безумное мгновеніе вообразилъ, что побѣда за нимъ.

Первыя же слова ея вывели его изъ заблужденія.

-- Я очень сожалѣю, что такъ случилось, лордъ Кастельтауерсъ, сказала она, и голосъ ея, сначала слегка дрожавшій, сдѣлался твердымъ и ровнымъ по мѣрѣ того, какъ она продолжала:-- многое бы я дала, чтобы слова эти не были говорены, потому что они сказаны напрасно. Мнѣ кажется, вы меня искренно любите -- мнѣ кажется, я никогда еще не была такъ любима -- никогда больше не буду такъ любима, но -- я не могу быть вашей женою.

-- Но вы мнѣ, по крайней-мѣрѣ, скажете причину?

-- Къ чему? Чтобы вы стали дѣлать возраженія? Не спрашивайте. Ничего я не могу сказать, и ничего вы мнѣ не можете сказать, что было бы въ силахъ измѣнить мое рѣшеніе.

Графъ отвернулся.

-- Вы жестоки, сказалъ онъ:-- я этого отъ васъ не заслужилъ.

-- Видитъ Богъ, умышленно ли я жестока, быстро возразила Олимпія:-- нужно бы быть выше или ниже всякой женщины, чтобы не сожалѣть о потерѣ такого сердца, какъ ваше.

-- Вы его не потеряли, Олимпія, сказалъ онъ глухо -- вы его никогда не потеряете. У меня -- разъ навсегда!

Она страдальчески сжала руки.

-- О, зачѣмъ это такъ! воскликнула она.

-- Такъ вамъ меня жаль?

-- Жаль -- безконечно жаль!

-- И вы все же не можете меня любить?

Олимпія молчала.

Снова обдало его надеждой, снова вырвалась у него страстная мольба.

-- Мнѣ когда-то думалось -- то было безуміе, самонадѣянность, если хотите -- что вы ко мнѣ не совсѣмъ такъ равнодушны, какъ были послѣднее время. Ошибался ли я? Или, можетъ ли быть, чтобы я чѣмъ нибудь лишился нашего расположенія? Неужели я васъ чѣмъ оскорбилъ? или огорчилъ? или слишкомъ явно выказывалъ свои чувства?

-- Никогда, никогда!

-- Значитъ, вы меня никогда, нисколько не любили? Ради самаго неба, скажите мнѣ, прежде чѣмъ мы разстанемся!

Олимпія вся помертвѣла, и оперлась на столъ, какъ будто силы измѣняютъ ей.

-- Лордъ Кастельтауерсъ, сказала она медленно:-- вы не имѣете права такъ меня допытывать.

-- Не имѣю нрава, когда дѣло идетъ о счастьѣ всей моей жизни? Дайте мнѣ только тѣнь надежды, и я замолчу!

-- Не могу!

Графъ провелъ рукой по лбу съ растеряннымъ видомъ.

-- Мнѣ все какъ будто не вѣрится, сказалъ онъ:-- но... еслибы я только зналъ причину, кажется, легче было бы.

Мисъ Колонна потупилась, и нѣсколько мгновеній не говорила и не шевелилась. Наконецъ, она сказала:

-- Я вамъ скажу, лордъ Кастельтауерсъ, если ужь вы непремѣнно хотите знать. Весьма можетъ быть, что я никогда не выйду замужъ; но если выйду, то за человѣка, который будетъ имѣть возможность сдѣлать для Италіи больше, нежели можете сдѣлать вы. Довольны ли вы?

Молодой человѣкъ не имѣлъ силы говорить. Онъ только посмотрѣлъ на нее, и на лицо его сошло мрачное выраженіе -- такое выраженіе, какого Олимпія никогда еще не видала на немъ.

-- Прощайте, сказала она почти умоляющимъ голосомъ, и протянула ему руку.

-- Прощайте, отвѣчалъ онъ, и на мгновеніе удержавъ ея руку въ своей, тихо выпустилъ ее, и больше не сказалъ ничего.

Она послѣ вспомнила, какъ холодна была ея рука, и какъ горяча и суха была рука, сжимавшая ее.

Не прошло еще нѣсколькихъ минутъ, какъ она уже стояла на колѣняхъ у кровати своей, въ своей отдаленной комнаткѣ, и сбросивъ личину гордаго самообладанія, плакала и ломала руки со всей норывистостью женскаго горя и вслухъ повторяла:

-- О, еслибы онъ могъ заглянуть въ мое сердце! Еслибы онъ могъ знать, какъ я люблю его!