Блѣдная, безмолвная, неутомимая Олимпія просидѣла у изголовья отца всѣ часы этой мучительной ночи, отирая со лба его холодный потъ, омывая его рану, слѣдя за нимъ съ сосредоточеннымъ, ни на минуту неизмѣнявшинъ ей спокойствіемъ, и только повременимъ, когда у него вырывался стонъ, по тѣлу ея пробѣгала дрожь; другого признака страданья она не проявляла.
На зарѣ графъ тихо подозвалъ знакомъ Саксена, и они взошли на палубу. Утро блѣдно занималось уже надъ ними, и земля давно уже ушла изъ виду. Вѣтеръ упалъ съ разсвѣтомъ, и "Албула" снова подвигалась очень медленно. Сумрачный видъ неба и моря нагонялъ невыразимую тоску.
-- Ну что, каковъ теперь? спросилъ Монтекуккули, поспѣшно идя къ нимъ на встрѣчу.
Графъ печально покачалъ головой.
-- Кажется, угасаетъ, сказалъ онъ.-- Обмороки съ каждымъ разомъ продолжительнѣе, и послѣ каждаго обморока, онъ слабѣе. Послѣдній длился двадцать-семь минутъ, и онъ съ тѣхъ поръ не говорилъ.
Итальянецъ съ отчаяньемъ взмахнулъ руками.
-- Dio! воскликнулъ онъ:-- надо же было такъ кончиться!
-- И кончиться теперь, прибавилъ Кастельтауерсъ:-- теперь, когда великое дѣло почти уже совершилось, и часъ возмездія былъ такъ близокъ для него!
-- Какъ же синьора выноситъ этотъ ударъ?
-- Какъ истинная Колонна.
-- Сойду внизъ, посижу съ нею, покуда вы будете на палубѣ. Хоть посмотрю еще на него, пока живъ.
Съ этими словами молодой птальяпецъ тихо спустился по лѣсенькѣ, оставляя Саксена и Кастельтауерса однихъ.
-- Увы, Трефольденъ, сказалъ графъ послѣ долгаго молчанія:-- печальный начинается день для Италіи!
-- Неужели ты думаешь, что онъ не проживетъ даже этого дня?
-- Мнѣ кажется, онъ быстро угасаетъ. Я не думаю, чтобы мы еще разъ услыхали его голосъ, едва надѣюсь видѣть его еще живымъ въ полдень
-- Еслибы мы только продержали хирурга еще недѣлю!
-- Да, вотъ -- еслибы!...
-- Бѣдная Олимпія!
-- Бѣдная, да! Боюсь и подумать обо всемъ, что предстоитъ, ей еще выстрадать.
И друзья опять долго молчали.
-- Не могу себѣ представить, что мы станемъ дѣлать, когда..., когда все будетъ кончено, началъ лордъ Кастельтауерсъ, немного погодя.
-- Я тоже.
-- Его непремѣнно слѣдуетъ положить въ родной землѣ; и я думаю отвезти его бѣдное тѣло въ Римъ; только что же, покуда, станется съ нею?
-- Я могу проводить ее въ Англію.
-- Невозможно. Тебѣ и теперь бы слѣдовало скакать день и ночь, и все-таки ты можешь опоздать въ Лондонъ.
-- Вотъ что, быстро перебилъ его Саксенъ: -- это можно устроить. Я знаю двухъ дамъ, англичанокъ, которыя теперь живутъ въ Ниццѣ. Родственникъ мой хорошо знакомъ съ ними, и еслибы мисъ Колонна согласилась остаться подъ ихъ покровительствомъ, пока ты вернешься изъ Рима, и можешь проводить ее въ Кастельтауерсъ...
-- Превосходная мысль, Трефольденъ; лучше быть ничего поможетъ.
Въ эту минуту Монтекуккули возвратился къ нимъ блѣдный, взволнованный.
-- Лучше бы вы сошли внизъ, сказалъ онъ полнымъ какого-то ужаса шопотомъ,-- Кажется, отходитъ.
-- Уже!
-- Кажется, что такъ!
Они сошли. Колонна все еще лежалъ въ томъ же положеніи, въ какомъ они его оставили, съ головою подпертою подушками и одѣяломъ, накинутымъ на ноги и колѣни; но довольно было одного взгляда, чтобы видѣть, что въ послѣдніе полчаса, съ нимъ произошла большая перемѣна. Лицо его подернулось могильнымъ, землянистымъ оттѣнкомъ; глаза какъ-то ушли въ свои углубившіяся впадины, самыя руки покрылись блѣдной желтизною. Впродолженіе уже двухъ часовъ, онъ не шевельнулъ ни рукой, ни ногой. Болѣе двухъ часовъ уже онъ не говорилъ. Сердце его еще билось, но такъ слабо, что это біеніе съ трудомъ различало ухо, рука же совсѣмъ его не ощущала. Онъ еще дышалъ, но легкія дѣйствовали такъ тихо, и черезъ такіе долгіе промежутки, что посторонній человѣкъ счелъ бы его уже умершимъ Изрѣдка, не болѣе раза въ каждыя пятнадцать или двадцать минутъ, по всему его неподвижному тѣлу перебѣгала легкая, судорожная дрожь, словно минутная рябь, дрогнувшая на тихой поверхности воды; но въ этомъ, какъ и во всемъ прочемъ, онъ не имѣлъ никакого сознанія.
-- Не стоналъ ли онъ послѣднее время? спросилъ лордъ Кастельтауерсъ.
Олимпія, не выпуская изъ рукъ своихъ одну изъ холодѣющихъ рукъ отца, съ глазами, неотводно устремленными на его лицо, только молча покачала отрицательно головою.
Долго послѣ того, графъ безмолвно глядѣлъ на дорогія черты перваго своего друга. Отъ этого созерцанія, глаза у него наполнились слезами, а сердце -- грустными воспоминаніями -- воспоминаніями о дняхъ давно минувшихъ, о разныхъ мелочахъ, какъ будто бы забытыхъ до этой минуты. Онъ видѣлъ себя мальчикомъ, игравшимъ у ногъ Колонны. Онъ вспоминалъ, какъ другъ его доставлялъ ему невинныя дѣтскія увеселенія, какъ онъ раздѣлялъ съ нимъ долгія прогулки его во время каникулъ; вспоминалъ о классическихъ чтеніяхъ подъ густой листвой парка, о возвышенныхъ бесѣдахъ, надеждахъ, доблестныхъ дѣлахъ и совѣтахъ того, который лежалъ передъ нимъ почти уже бездыханный; о лишеніяхъ, перенесенныхъ имъ безропотно, о тяжкихъ, оставшихся безъ возмездія, трудахъ его, о его патріотизмѣ, который, хотя во многомъ и ошибочный, былъ столько же доблестенъ и пылокъ, какъ нѣкогда патріотизмъ "благороднѣйшаго изъ римлянъ". Вспоминая все это, вспоминая въ то же время щедрость, неустрашимость, незапятнанную честь, отличавшія умирающаго въ каждомъ дѣйствіи его самоотверженной жизни, графъ думалъ, что никогда еще до сей минуты, онъ не отдавалъ полной справедливости его добродѣтелямъ.
-- Увы, бѣдная Италія! молвилъ онъ вслухъ, и слезы, долго копившіяся въ глазахъ его, медленно потекли по его щекамъ.
Но при этомъ имени -- этомъ всемогущемъ имени, которое столько лѣтъ управляло каждымъ біеніемъ его сердца, каждымъ его помышленіемъ, каждымъ его дѣйствіемъ, странный отблескъ жизни мгновенно вспыхнулъ по чертамъ Колонны. Еще за минуту безжизненное его лицо вдругъ озарилось какъ-бы внутреннимъ свѣтомъ. Щоки его дрогнуло, губы зашевелились, въ гортани его послышался слабый звукъ.
-- Боже! вскрикнула Олимпія, падая на колѣни:-- онъ сейчасъ, заговоритъ! Графъ поднялъ руку въ знакъ молчанія.
Въ эту минуту умирающій раскрылъ глаза, и чудная, неземная, свѣтлая улыбка, какъ небесное сіяніе, разлилась по его чертамъ.
-- Italia! прошепталъ онъ:-- Italia!...
Улыбка осталась -- и только одна улыбка. Но не остался духъ -- не остался самъ Джуліо Колонна...