О Bella et à dell'Oro!
Съ озабоченнымъ, напряженнымъ выраженіемъ лица, съ нервносжатыми губами и нахмуренными бровями, дружно и быстро работая глазами, рукою и перомъ, Вильямъ Трефольденъ сидѣлъ за конторкой, и упорно осиливалъ время, опасность, судьбу. Весь этотъ день и половину предыдущей ночи, онъ просидѣлъ на томъ же мѣстѣ, за тѣмъ же дѣломъ, и работа его близилась къ концу. Столъ его былъ заваленъ кипами писемъ, бумагъ, памятныхъ записокъ, документовъ, счетныхъ книгъ. Налѣво отъ его кресла стояла корзина, до краю наполненная изорванными бумагами, а по правую его сторону -- большая желѣзная шкатулка. Хотя было еще только пятнадцатое сентября, и вечернее солнце теплой волною лилось въ открытое окно, однако въ каминѣ горѣлъ огонь. Куча тлѣвшихъ и испепеленныхъ бумагъ довольно ясно говорила, съ какой цѣлью огонь этотъ былъ зажженъ.
Солнце спускалось ниже и ниже. Глухой уличный гулъ то поднимался громче, то утихалъ, но ни на минуту не умолкалъ. Сонливые городскіе часы, періодически пробуждаемые, съ мгновенной болтливостью отсчитывали четверти, и тотчасъ же опять впадали въ дремоту. Потомъ послѣднее мерцанье дневного свѣта скользнуло съ домовыхъ крышъ, и надъ всѣми предметами тихо легли сумерки, пріятные даже въ улицахъ Сити и душныхъ конторахъ.
Но Трефольденъ не отрывался отъ работы; перо его то стремительно бѣгало по бумагѣ, то пріостанавливалось подъ длиннымъ столбцомъ цифръ, то откладывалось на столъ на нѣсколько минутъ. Юристъ продолжалъ свой трудъ методически, быстро, неуклонно, а трудъ этотъ былъ многосложный, и для преодолѣнія его требовалось все терпѣніе, какимъ онъ обладалъ. Онъ объявилъ своимъ писцамъ, что уѣзжаетъ изъ города на шесть недѣль, и приводитъ въ порядокъ по этому случаю бумаги свои; но это была ложь. Онъ уѣзжалъ совсѣмъ, въ далекій край, съ тѣмъ, чтобы никогда болѣе не ступить ногою въ эту контору. Онъ уѣзжалъ изъ Лондона, изъ Англіи, отъ Саксена, уѣзжалъ на вѣки вѣчные.
Онъ уже нѣсколько недѣль какъ собирался уѣхать. Планы его всѣ были давнымъ-давно зрѣло обдуманы. Ему теперь бы слѣдовало уже быть на островѣ Мадейрѣ, а можетъ быть, и далѣе; но судьба перечила ему, и вотъ, онъ, 15-го сентября, сидѣлъ еще въ Лондонѣ.
Мистрисъ Ривьеръ неожиданно умерла. Переѣхавъ въ Сиденгамъ, она какъ будто бы стала поправляться, такъ что самый день отъѣзда въ Ливерпуль былъ уже назначенъ; но вдругъ, вслѣдствіе самой незначительной неосторожности, простудилась, жестоко заболѣла, и протянувши еще около трехъ-четырехъ недѣль, тихо скончалась во время сна, какъ ребёнокъ. Это-то событіе и задержало Вильяма Трефольдена. Онъ бѣсился, томился, порывался -- напрасно. Онъ любилъ Геленъ Ривьеръ, любилъ ее всей страстью и силою души своей, и, при такой любви, для него было бы такъ же невозможно покинуть ее въ ея глубокомъ горѣ, какъ и воскресить умершую. Итакъ, онъ ждалъ и ждалъ, недѣлю за недѣлею, пока мистрисъ Ривьеръ не была положена на покой въ тѣнистомъ уголкѣ норвудскаго кладбища. Между тѣмъ, уже наступилъ сентябрь, и онъ вполнѣ сознавалъ, что каждый новый восходъ солнца грозитъ ему все большей опасностью. Онъ зналъ, что Саксенъ можетъ воротиться, что буря всякую минуту можетъ разразиться и разгромить его, и онъ спѣшилъ своими послѣдними приготовленіями съ лихорадочной дѣятельностью, такъ что, въ вечеръ 15-го сентября, онъ окончательно сводилъ всѣ свои счеты, и готовился къ бѣгству на слѣдующій же день.
То развязывалъ онъ связку документовъ, и быстро переглядѣвъ надписи на нихъ, бросалъ ихъ непрочитанными въ корзину; то раскрывалъ пачку писемъ, и немедленно рвалъ ихъ на безчисленные клочки, бросалъ въ потухающее пламя камина, и слѣдилъ за тѣмъ, какъ они сгорали. Документы, копіи съ документовъ, счеты, письма, возвращенныя чеки, и всякаго рода бумаги, такимъ образомъ, однѣ за другими исчезали, то въ огнѣ, то въ корзинѣ. Наконецъ, когда и столъ и сундукъ были окончательно очищены, и сумерки перешли въ мракъ, Трефольденъ зажегъ лампу, освѣжилъ себя глоткомъ воды, и снова сѣлъ къ конторкѣ.
Ему на этотъ разъ предстояла другого рода, и болѣе пріятная работа.
Онъ привлекъ къ себѣ шкатулку, погрузилъ въ нея руки съ какимъ-то жаднымъ торжествомъ, и разложилъ содержаніе ея передъ собою на столѣ. Содержаніе это было многоразличное -- тутъ были и бумаги, и золото, и драгоцѣнные камни. Бумаги были разныхъ цвѣтовъ и свойствъ -- были и толстыя, и тонкія, и полупрозрачныя, синеватыя, желтоватыя, бѣлыя; золото лежало въ сверткахъ, драгоцѣнные камии -- въ небольшихъ полотняныхъ мѣшечкахъ, перевязанныхъ красными тесемками. Все деньги -- или предметы, равняющіеся деньгамъ.
Трефольденъ на минуту откинулся въ креслѣ, и съ наслажденіемъ полюбовался своими сокровищами. Передъ нимъ лежало цѣлое громадное состояніе -- взятое, такъ-сказать, съ бою. Каждымъ грошомъ этого состоянія онъ былъ обязанъ единственно себѣ, своей отвагѣ, своему несравненному искуству. И вотъ оно тутъ все на лицо -- два мильона!
Онъ усмѣхнулся. Неужели его наслажденіе не омрачалось и тѣнію угрызенія совѣсти? Ни малѣйшей! Если и показались въ послѣднее время новыя линіи около его рта и бровей, то ужь, конечно, не отъ сокрушительныхъ думъ раскаянія. Если Вильямъ Трефольденъ и смотрѣлъ такимъ истомленнымъ, то это было потому, что онъ чувствовалъ мину подъ своими ногами, и зналъ, что съ каждымъ часомъ опасность растетъ. Если Вильямъ Трефольденъ подчасъ и поддавался сожалѣнію, то никакъ не о томъ, что онъ такъ много похитилъ у своего родственника, а скорѣе о томъ, что мало взялъ.
Два мильона! Велика важность! Почему бы не три? Почему бы не четыре! Два мильона -- это только его законная доля изъ трефольденскаго наслѣдства. Развѣ Саксенъ не получилъ четыре мильона семьсотъ семьдесятъ-шесть фунтовъ, и развѣ ему, Вильяму Трефольдену, по простой справедливости, не слѣдовало забрать по меньшей мѣрѣ еще триста-восемьдесятъ фунтовъ?
Была минута, когда онъ могъ бы взять и эти деньги, когда, однимъ движеніемъ, онъ могъ загрести все, все! -- въ свои руки! Это была та минута, когда Саксенъ далъ ему довѣренность въ Кастельтауерсѣ. Онъ вспомнилъ, что его родственникъ самъ предложилъ ему удвоить капиталъ, вручаемый ему на оборотъ. И онъ, дуракъ, боязливый, малодушный дуракъ, отказался! Въ ту минуту онъ положительно струсилъ, не посмѣлъ захватить всю золотую добычу, дававшуюся ему въ руки. Онъ побоялся, что Саксенъ какъ-нибудь не сохранитъ вполнѣ тайну, что зародится еще, пожалуй, подозрѣніе въ тѣхъ лицахъ, черезъ руки которыхъ должны будутъ проходить деньги, убоялся, чтобы не случилось, не сказалось, не сдѣлалось чего-нибудь такого, что привело бы къ открытію. Итакъ, боясь пускаться на слишкомъ большой рискъ, онъ упустилъ великолѣпный случай, и теперь, когда онъ могъ бы обладать всѣмъ, долженъ довольствоваться менѣе, чѣмъ половиною!
Что жь; однако! Вѣдь и эта половина равняется двумъ мильонамъ! При этой мысли, и по мѣрѣ того, какъ глаза его покоились на сокровищахъ, разложенныхъ передъ нимъ, въ нихъ представились ему уже не просто золото и ассигнаціи, а упоительное видѣніе: свобода, роскошь, любовь! Мысль его перенеслась черезъ океанъ, и тамъ, въ новомъ свѣтѣ, среди новаго народа, онъ увидалъ себя живущимъ въ пышныхъ чертогахъ, среди изобилія земель, экипажей, книгъ, картинъ, невольниковъ, боготворимымъ любимой женщиной, окруженнымъ всѣмъ, что краситъ жизнь. Въ этой картинѣ онъ не забывалъ и уваженіе къ нему его согражданъ, и привязанность его подчиненныхъ. Этотъ человѣкъ намѣревался жить честно въ предвкушаемой имъ великолѣпной будущности; онъ даже предпочелъ бы пріобрѣсти самые эти два мильона честнымъ путемъ, еслибы это было возможно. Вкусъ у него былъ слишкомъ тонко развитъ, онъ обладалъ слишкомъ изощреннымъ понятіемъ о наслажденіи, чтобы не умѣть цѣнить вполнѣ всю прелесть безукоризненной репутаціи. Вильямъ Трефольденъ любилъ чистую совѣсть, такъ же, какъ и чистое бѣлье, потому что всякая чистоплотность доставляла ему чувство комфорта, порядочности, и согласовалась съ его понятіями объ изяществѣ. Поэтому, онъ вполнѣ намѣревался болѣе не грѣшить, а предаться всевозможнымъ частнымъ и общественнымъ добродѣтелямъ, и умереть любимымъ и оплакиваемымъ множествомъ облагодѣтельствованныхъ имъ людей.
Это обаятельное видѣніе блеснуло въ воображеніи его въ меньшее время, нежели требуется на описаніе его. Надежды, сожалѣнія, ожиданія такъ быстро смѣнялись въ его головѣ, что улыбка, сопровождавшая начало его грезъ, едва сбѣжала съ лица его, какъ онъ уже снова взялся за перо, чтобы составить аккуратный списокъ своего богатства.
Въ теченіе многихъ мѣсяцевъ, онъ тихонько и осторожно пристроивалъ свои деньги, пуская въ оборотъ свои два мильона не вдругъ, а размѣщая ихъ понемногу, то сюда, то туда, и превращая большую часть ихъ, на принятое имъ имя Форсита, въ иностранныя бумаги.
Одну за другою сталъ онъ разсматривать каждую пачку банковыхъ билетовъ и акцій, каждый свертокъ золота, каждый мѣшочекъ съ драгоцѣнными камнями, и, кладя ихъ обратно въ шкатулку, вносилъ новую замѣтку въ свою памятную книжку. Эта книжка замыкалась патентованнымъ замкомъ и была такого крошечнаго размѣра, что удобно помѣщалась въ жилетный карманъ. Еслибы онъ и обронилъ ее, то нашедшій ее не извлекъ бы изъ нея ни малѣйшей пользы, потому что вся она была исписана шифрованными знаками собственнаго изобрѣтенія Вильяма Трефольдена.
Англійскіе банковые билеты на тысячи и десятки тысячъ фунтовъ, билеты французскаго банка на десятки и сотни тысячъ франковъ, американскіе билеты на десятки и сотни тысячъ доллеровъ, австрійскіе, русскіе, бельгійскіе и голландскіе билеты, паи государственныхъ фондовъ всѣхъ главныхъ европейскихъ столицъ, акціи большихъ индійскихъ и европейскихъ обществъ желѣзныхъ дорогъ, пароходства, страхованія, обществъ газоваго освѣщенія, доковыхъ и рудокопныхъ предпріятій, и банковъ всѣхъ частей цивилизованнаго свѣта -- индійскихъ, египетскихъ, ріожанейрскихъ, цейлонскихъ, канадскихъ, ново-зеландскихъ, ямайскихъ, острововъ Маврикіевыхъ, Земли Вандименовой, свертки англійскихъ гиней, французскихъ наполеондоровъ, прусскихъ фридрихсдоровъ, мѣшечки съ брильянтами и рубинами, изъ которыхъ каждый годился въ приданое царевнѣ, деньги, деньги, и деньги, въ тысячи видахъ, доступныхъ глазу и осязанію! и всѣ эти богатства Трефольденъ записывалъ въ свою книжку, и укладывалъ въ шкатулку, сосчитавъ до послѣдняго гроша.
Онъ одинъ зналъ, какихъ напряженныхъ заботъ, какихъ утомительныхъ предосторожностей стоило ему помѣщеніе этого капитала. Онъ одинъ зналъ, какъ трудно было выбирать вѣрные обороты и избѣгать сомнительныхъ, постоянно прикупать акціи, то съ одной стороны, то съ другой, не обращая на себя лишняго вниманія на биржѣ, справляться одному, безъ всякой помощи со всѣми этими сдѣлками, и притомъ такъ, чтобы собственные писцы его не могли заподозрить, чѣмъ онъ занимается.
Но все это было покончено, буквально покончено, когда, въ 9 1/2 ч. вечера, онъ наконецъ прищелкнулъ замкомъ надъ послѣднимъ сверткомъ золота, и записалъ послѣдній итогъ въ своей памятной книжкѣ. Тогда онъ взялъ съ полки ящикъ, какой употребляется для храненія документовъ, заперъ въ него шкатулку, и положилъ ключъ къ себѣ въ карманъ. На этомъ ящикѣ бѣлыми буквами значилось имя одного бывшаго его кліента, давно умершаго -- мистера Форсита.
Затѣмъ онъ положилъ ящикъ въ большой саквояжъ, на крѣпкой кожаной подкладкѣ, снабженный замѣчательнымъ по своей сложности замкомъ, и нарочно заготовленный имъ уже за нѣсколько недѣль. Наконецъ, замкнувъ мѣшокъ и застегнувъ его на всѣ ремни, замкнувъ и пустой желѣзный сундукъ, пошаривъ въ золѣ, чтобы убѣдиться, не осталось ли въ ней недогорѣвшихъ бумажекъ, окинувъ прощальнымъ взглядомъ эту комнату, въ которой прошло столько часовъ его жизни, потушивъ лампу, и надѣвъ шляпу, Вильямъ Трефольденъ захватилъ драгоцѣнный саквояжъ, и вышелъ изъ конторы, какъ онъ полагалъ, навѣки.
Такъ полагалъ онъ, но -- ошибся. Онъ вышелъ нетолько не навѣки, но даже не на нѣсколько минутъ: онъ едва успѣлъ спуститься съ темной лѣстницы, пройти корридоръ и поднять щеколду двери, выходящей на улицу, какъ очутился лицомъ къ лицу съ высокимъ, стройнымъ юношей, рука котораго въ эту самую минуту поднималась къ звонку, и который, заслоняя ему дорогу и свѣтъ отъ газоваго фонаря, остановилъ его словами.
-- Не торопитесь, кузенъ Вильямъ. Я долженъ просить васъ вернуться наверхъ. Мнѣ нужно съ вами поговорить.