Лицомъ къ лицу.
Твердость духа совершенно измѣнила Олимпіи, когда все уже было кончено. Она не рыдала, не сумасшествовала, не проявляла своего горя обыкновенными женскими изліяніями, но, казалось, будто жизнь внезапно опостыла ей и она погрузилась въ безвыходное отчаяніе. Она не говорила и не спала, не ощущала ни голода, ни жажды; но по часамъ сидѣла блѣдная, неподвижная, безмолвная, словно тотъ, о которомъ она тосковала. Изъ этого отупѣнія разъ только ее вывела острая боль послѣдняго неизбѣжнаго разставанія, въ ту минуту, когда тѣло отца ея собрались отправлять въ Чивита-Веккію, и лордъ Кастельтауерсъ простился съ нею, чтобы проводить дорогія останки на мѣсто послѣдняго ихъ покоя въ Римѣ; но лишь только миновалось и это испытаніе, и она промѣняла свой костюмъ на траурное платье, болѣе приличное ея полу и печали, мисъ Колонна снова впала въ прежнюю апатію и пассивно принимала совѣты окружающихъ. Яхта поплыла въ Ниццу, гдѣ Олимпія, по плану, придуманному Саксеномъ, должна была дождаться возвращенія графа.
Не нужно говорить, что Саксенъ напрасно трудился бросать якорь въ живописной гавани этого хорошенькаго городка, напрасно ходилъ къ англійскому консулу, напрасно обращался къ полиціи, въ почтамтъ, ко всѣмъ офиціальнымъ лицамъ, отъ которыхъ онъ сколько нибудь могъ надѣяться получить нужныя ему свѣдѣнія. Никто въ городѣ, разумѣется, не слыхалъ даже имени Ривьеръ.
Саксенъ просмотрѣлъ списки пріѣзжихъ за послѣдніе три мѣсяца -- все съ тѣмъ же результатомъ; къ тому же это былъ мертвый сезонъ въ Ниццѣ, то время года, когда путешественниковъ наѣзжаетъ мало, и каждый forestière на виду и извѣстенъ но имени или наружности; но во все лѣто никто не видалъ дамъ, сколько нибудь подходящихъ къ его описанію.
Посвятивъ большую часть дня своимъ безплоднымъ поискамъ, Саксенъ наконецъ долженъ былъ придти къ заключенію, что мистрисъ и мисъ Ривьеръ никогда не пріѣзжали въ Ниццу, такъ-какъ запропаститься безслѣдно въ такомъ маленькомъ городкѣ было бы довольно трудно.
Тогда ему представился вопросъ: какъ же тутъ быть? Оставлять мисъ Колонну между совершенно чужими людьми было немыслимо. Оставаться вмѣстѣ съ нею въ Ниццѣ было для него точно такъ же невозможно. Но сама Олимпія вывела его изъ затрудненія, объявивъ, что она желаетъ немедленно возвратиться въ Англію. Въ Лондонѣ у нея были друзья, дорогіе, испытанные друзья, много лѣтъ вмѣстѣ съ нею трудившіеся на пользу итальянскаго дѣла, у которыхъ она надѣялась найти нѣжное участіе въ своемъ великомъ горѣ. Она не изъявила желанія ѣхать въ Кастельтауерсъ, и Саксенъ, догадываясь о причинѣ ея молчанія, не осмѣлился ей предложить туда ѣхать.
И такъ Саксенъ, торопливо начертивъ нѣсколько строкъ къ лорду Кастельтауерсу для увѣдомленія его о перемѣнѣ въ ею планахъ относительно Олимпіи, отправилъ яхту безъ себя въ Портсмутъ, распростился съ Монтекуккули и помчалъ мисъ Колонну черезъ Францію на всѣхъ парахъ. Пятнадцатаго сентября, въ 4 ч. попол. они были въ Дуврѣ. Къ восьми часамъ того же вечера онъ отвезъ свою спутницу въ домъ одного изъ ея друзей, и пообѣдавъ на скорую руку въ клубѣ, поскакалъ сломя голову въ Сити, не столько въ надеждѣ застать своего родственника еще въ конторѣ, какъ думая узнать тамъ хоть что нибудь о немъ. Вѣрнѣе всего ожидалъ онъ услыхать, что юристъ давнымъ давно скрылся неизвѣстно куда. Поэтому онъ былъ удивленъ почти не менѣе самого стряпчаго, когда дверь отворилась, такъ сказать, у него подъ рукою, и онъ очутился лицомъ къ лицу съ Вильямомъ Трефольденомъ.
-- Вотъ-такъ сюрпризъ, Саксенъ! сказалъ Трефольденъ, уходя вмѣстѣ съ нимъ въ корридоръ.
-- Не особенно, я думаю, пріятный, кузенъ Вильямъ, отвѣчалъ молодой человѣкъ угрюмо.
Но юристъ уже успѣлъ сообразить свое положеніе и составить въ головѣ планъ обороны. Если, на одну минуту, и обмерло въ груди его сердце, онъ не подалъ и малѣйшаго наружнаго вида замѣшательства. Его быстрая сообразительность, рѣшимость, а главное, острое сознаніе, что въ отчаянномъ присутствіи духа заключается его единственное спасеніе, вмигъ вооружили его нужнымъ самообладаніемъ.
-- Отчего же? возразилъ онъ развязно и добродушно.-- Почему же можетъ мнѣ быть непріятно видѣть тебя послѣ трехмѣсячнаго отсутствія? Только я не ожидалъ тебя такъ скоро. Что-жь ты не написалъ, что ѣдешь?
Но на этотъ вопросъ Саксенъ, поднимавшійся на лѣстницу вслѣдъ за своимъ родственникомъ, не далъ никакого отвѣта.
Трефольденъ отомкнулъ дверь своей конторы, зажегъ лампу, и провелъ посѣтителя въ свой кабинетъ.
-- Ну, а теперь, сказалъ онъ: -- садись, да разсказывай про Норвегію.
Но Саксенъ скрестилъ на груди руки и не садился.
-- Мнѣ вамъ нечего разсказывать про Норвегію.
-- Какъ! ты не ѣздилъ въ Норвегію? Гдѣ же ты былъ, любезный другъ?
-- Въ Италіи, да на Востокѣ.
Говоря эти слова, онъ въ упоръ смотрѣлъ въ лицо своего родственника, но тотъ только на самую малость приподнялъ брови, небрежно развалился въ креслѣ и отвѣчалъ:
-- Экъ, куда занесло! Что жь заставило тебя отмѣнить поѣздку на сѣверъ?
-- Случай, или пожалуй -- судьба.
Юристъ улыбнулся.
-- Милѣйшій мой Саксенъ, сказалъ онъ:-- ты сдѣлался совершеннымъ оракуломъ въ разговорѣ. Однако, отчего ты не садишься?
-- Оттого, что мы съ вами больше не друзья, прорвался наконецъ молодой человѣкъ:-- оттого, что вы злоупотребили моимъ довѣріемъ, наругались надъ моей дружбою; оттого, что вы меня надули, обокрали; оттого, что вы -- мошенникъ, а я -- честный человѣкъ.
Трефольденъ помертвѣлъ отъ злости, и такъ крѣпко ухватился за ручку креселъ, что жилы рукъ его налились, и суставы пальцевъ бѣлыми углами выступили изъ-подъ натянутой кожи.
-- Подумали ли вы, Саксенъ Трефольденъ, проговорилъ онъ глухимъ, сдержаннымъ голосомъ: -- чтобы говорите такія слова, которыхъ ни одинъ человѣкъ не можетъ простить другому?
-- Простить! съ негодованіемъ откликнулся Саксенъ.-- Вы ли говорите мнѣ о прощеніи? Да понимаете ли вы, что я знаю все -- все? Всю вашу подлость -- всю вашу гнусность! Я знаю, что ваше "сухопутное общество" -- ложь. Я знаю, что нѣтъ и не бывало никакихъ директоровъ, ни акцій, ни инженеровъ, ни складовъ, ни работъ. Я знаю, что весь проектъ былъ не что иное, какъ исполинскій подлогъ, придуманный вами самими, для вашихъ безчестныхъ цѣлей!
Юристъ закусилъ губу, но поборолъ душившую его злость, и отвѣчалъ съ вынужденнымъ спокойствіемъ:
-- Вы узнали, какъ я вижу, что "Новое сухопутное общество" оказалось плутней. Я бы это и самъ вамъ сказалъ. Я бы сказалъ вамъ и то, что я не виновникъ, а напротивъ, самъ жертва этой плутни.
Саксенъ поглядѣлъ на него съ горькимъ недовѣріемъ; но тотъ продолжалъ:
-- Деньги же ваши -- всѣ цѣлы, или почти всѣ. Вы лишились какихъ нибудь шестнадцати тысячъ фунтовъ, я -- столькихъ же сотенъ.
-- Еслибы не то, что мнѣ трудно осмыслить такую бездну позора, какая заключается для васъ въ подобномъ сомнѣніи, сказалъ Саксенъ:-- то я бы сказалъ, что не вѣрю ни одному слову изъ всего, что вы мнѣ говорите!
-- Вы будете каяться въ томъ, что вы сказали, медленно процѣдилъ Трефольденъ сквозь стиснутые зубы:-- будете каяться отъ глубины души!
Саксенъ приложилъ руку ко лбу и отбросилъ волосы назадъ съ нетерпѣливымъ, недоумѣлымъ движеніемъ.
-- Господи! еслибы мнѣ только знать, чему мнѣ вѣрить! воскликнулъ онъ порывисто.
Трефольденъ взглянулъ на часы.
-- Если вы потрудитесь пріѣхать сюда завтра въ двѣнадцать часовъ, сказалъ онъ:-- я пошлю одного изъ моихъ конторщиковъ вмѣстѣ съ вами въ государственный банкъ, чтобы лично убѣдить васъ въ невредимости вашихъ денегъ. Покуда же, я не вижу особенной пользы въ продолженіи разговора, заключающагося, по крайней-мѣрѣ съ одной стороны, въ однихъ ругательствахъ. Или вы имѣете еще что нибудь сказать мнѣ?
-- Имѣю. Гдѣ мистрисъ и мисъ Ривьеръ?
-- Мистрисъ Ривьеръ умерла. Мисъ Ривьеръ возвратилась во Флоренцію.
-- Вы мнѣ говорили, что онѣ въ Ниццѣ.
-- Я такъ думалъ, когда говорилъ вамъ, но оказалось, что ошибся.
-- Еще одинъ вопросъ. Куда вы дѣвали двадцать-пять тысячъ фунтовъ, принадлежащіе мистеру Беренсу?
Юристъ гордо поднялся съ креселъ.
-- Что вы хотите этимъ сказать? удивился онъ.
-- Очень просто: я спрашиваю, куда вы дѣвали двадцать-пять тысячъ фунтовъ, врученныхъ вамъ лордомъ Кастельтауерсомъ два года назадъ, для уплаты мистеру Беренсу по закладной?
-- Вы, вѣроятно, желаете нанести мнѣ новое оскорбленіе этимъ вопросомъ? проговорилъ Трефольденъ.-- Я не намѣренъ отвѣчать на него.
-- Лучше отвѣтьте! уговаривалъ его Саксенъ.-- Ради васъ самихъ прошу васъ, отвѣтьте. Завтра будетъ поздно.
Юристъ досталъ съ камина карточку и презрительно швырнулъ ее на столъ.
-- Вотъ вамъ адресъ мистера Беренса, сказалъ онъ.-- Можете сами завтра отправиться къ нему, и спросить, уплачено ли ему по закладной.
Саксенъ поспѣшно схватилъ карточку, и прочелъ: Оливеръ Беренсъ, торговецъ шерстью, Брэдъ-Стритъ, No 70.
-- Если вы меня и тутъ обманываете -- Богъ вамъ судья, Вильямъ! заключилъ онъ.
Но Трефольденъ только указалъ на открытую дверь.
-- Все, что вы захотѣли бы еще сказать мнѣ, возразилъ онъ: -- я выслушаю завтра.
Саксенъ на мгновеніе пріостановился на порогѣ, и еще разъ, съ чувствомъ, съ умоляющимъ почти взглядомъ, посмотрѣлъ въ лицо юриста. "Богъ вамъ судья, если вы меня обманываете!" повторилъ онъ, и медленно сошелъ съ лѣстницы.