Чувствительный эпизодъ.
Кэквичъ смѣло позвонилъ у воротъ Эльтон-Гауза, и спросилъ мистрисъ Фильмеръ, домоправительницу мадамъ Дювернэ. Конторщикъ, изъ осторожности, никогда до тѣхъ поръ не отваживался посѣтить ее. Но время осторожности миновалось и наступила пора смѣлости.
Едва Кэквичъ перешагнулъ порогъ дома, какъ онъ замѣтилъ, что въ немъ происходитъ какая-то особенная суетливая хлопотня. Горничная, впустившая его, смотрѣла какъ-то растерянно и, проводя его до дверей комнаты экономки, убѣжала какъ угорѣлая. Минуту спустя, наверху раздался сильный звонокъ, за нимъ послышались торопливые шаги и шорохъ шелковаго платья въ коридорѣ. Затѣмъ послѣдовало мертвое молчаніе, наконецъ явилась мистрисъ Фильмеръ, съ платкомъ, приложеннымъ къ глазамъ.
-- О, мистеръ Дженнингсъ, сказала она: -- въ печальную вы пришли минуту, сэръ! Мы сегодня въ страшномъ горѣ.
Конторщикъ, который рекомендовалъ себя экономкѣ во время одной изъ ихъ интимныхъ бесѣдъ, происходившихъ на пути къ церкви, подъ скромнымъ именемъ Дженнингсъ, пожалъ руку мистрисъ Фильмеръ обѣими руками, и отвѣчалъ, что онъ душевно скорбитъ о томъ, что могло ее такъ разстроить.
Мистрисъ Фильмеръ тогда повѣдала другу, что "madame" только что получила отъ "барина" ужасное письмо. Баринъ вдругъ уѣхалъ неизвѣстно куда, даже не простившись съ нею, и почти что формально объявилъ ей, что никогда не возвратится. И вотъ "madame" до сихъ поръ въ истерикѣ. Бѣдная! Она же такая добрая, милая, кроткая!... да что будешь дѣлать -- такіе ужь эти мужчины скоты!
-- Не всѣ же мужчины, милая мистрисъ Фильмеръ, пропыхтѣлъ конторщикъ съ нѣжной укоризной.
Мистрисъ Фильмеръ, въ отвѣтъ на это, только взмахнула головою, и выразила такого рода мнѣніе, что между худшими и лучшими изъ мужчинъ еще не такая разница, какъ воображаютъ.
-- Позвольте: вотъ, напримѣръ, хоть бы я, убѣждалъ ее Кэквичъ:-- я ненавижу всякое коварство, положительно ненавижу.
-- Это вы только такъ говорите, мистеръ Дженнингсъ, вздохнула экономка.
-- Нѣтъ, не говорю, а докажу на дѣлѣ, мистрисъ Фильмеръ. Дайте мнѣ только взглянуть на это письмо, такъ чтобы я могъ разсмотрѣть почеркъ и почтовую марку, и я сейчасъ же полечу въ Сити, и кое-гдѣ наведу справки -- ужь я знаю гдѣ -- и если я не развѣдаю, въ какую сторону удралъ вашъ злодѣй -- можете послѣ того не говорить со мною, вотъ что!
-- О, мистеръ Дженнингсъ, неужели вы, въ самомъ дѣлѣ, можете?...
-- Могу ли? Помилуйте, да это какъ разъ по моей части! Не одного ужь мы лавливали банкира въ ту самую минуту, какъ онъ заносилъ ногу на пароходъ, чтобы улизнуть въ Булонь, либо въ Нью-Йоркъ! Такъ какъ же вы думаете насчетъ письма-то -- можете достать?
-- Кажется, могу. Оно сейчасъ еще лежало на полу у барыниной кровати, вмѣстѣ съ пятистофунтовымъ банковымъ билетомъ: билетъ-то я подняла и спрятала къ ней въ кошелекъ. Она о деньгахъ и не подумала, бѣдняжка!
-- Женщины о такихъ вещахъ никогда не думаютъ, сказалъ конторщикъ:-- сердчишки у нихъ больно нѣжны!
Мистрисъ Фильмеръ потупилась, и снова вздохнула.
-- У васъ-то ужь навѣрное нѣжное, я знаю... я надѣюсь, моя милочка, прибавилъ онъ, и подкравшись къ ней еще на шагъ ближе, почтенный господинъ положительно поцаловалъ ее!
Минутъ десять спустя, мистеръ Кэквичъ вышелъ изъ воротъ Эльтон-Гауза, сіяющій торжествомъ. У него въ бумажникѣ лежало письмо Вильяма Трефольдена. Оно заключалось только въ слѣдующихъ словахъ:
"Прощай, Тереза. Обстоятельства, надъ которыми я не властенъ, вынуждаютъ меня покинуть Лондонъ, быть можетъ, навсегда. Прощаюсь съ тобою съ нѣжнымъ сожалѣніемъ. Старайся вспоминать обо мнѣ беззлобно, и повѣрь, что еслибы ты знала все, то не бранила бы меня за шагъ, на который я вынужденъ въ настоящую минуту. Прилагаю банковый билетъ въ пятьсотъ фунтовъ. Домъ со всѣмъ, что въ немъ есть -- твой. Еще разъ, прощай. Дай Богъ, чтобы ты встрѣтила больше счастія въ будущемъ, нежели я тебѣ далъ въ прошломъ.-- В. Трефольденъ".