Палермо.
Передъ нами гигантскій загибъ зыбчатой синевы, раскинувшійся неправильнымъ полумѣсяцемъ по откосу свѣтлаго какъ янтарь песку, точно золотой ятаганъ, положенный рядомъ съ волнами; обширный полукругъ воздѣланныхъ скатовъ, возвышающихся другъ надъ другомъ безконечными террасами и уступами, которые пестрѣло виноградниками, виллами и жнивами; кое-гдѣ одинокій монастырь съ своей стройной колокольней, выглядывающей изъ-за деревьевъ -- широкія полосы тусклой зелени маслинъ -- и, еще выше, густые кущи каштановыхъ деревьевъ и остролиственника, а кругомъ всего и возвышаясь надъ всѣмъ -- полукругомъ замыкающій панораму исполинскій амфитеатръ горъ, съ подножьемъ, одѣтымъ въ чудную зелень, и съ опаленными зноемъ вершинами, запускающихъ свои корни въ мягко переливающееся море, а хребтами своими рисующихся зубчатой линіей на свѣтломъ небѣ...
-- Палермская бухта!
Таково было восклицаніе, вырвавшееся у обоихъ пріятелей, когда "Албула" обогнула мысъ S.-Gallo, около 4-хъ ч. пополудни на слѣдующій день послѣ своей встрѣчи съ неаполитанскимъ фрегатомъ. Колонна, часъ уже стоявшій на палубѣ въ нѣмомъ ожиданіи, протянулъ обѣ руки, какъ будто хотѣлось ему заключить въ объятія свои всю дивную панораму, и прошепталъ какія-то тихія слова -- привѣтъ или молитву.
-- Да! палермская бухта! восторженно повторилъ лордъ Кастельтауерсъ:-- прелестнѣйшая бухта въ Европѣ, что бы тамъ ни говорили неаполитанцы! Вонъ та далекая точка -- Чефалу, а это -- Монте-Пеллегрино, увѣнчанный святынею св. Розаліи; далѣе, вонъ въ томъ ущельи -- Монреале, а эта сторона, мимо которой мы теперь ѣдемъ, называется Конка д'Одно. Смотри, вотъ уже виднѣются и палермскіе куполы.
-- А тутъ, сказалъ Колонна, указывая на флагъ, лѣниво развѣвающійся со стѣнъ маленькой башни на самомъ берегу:-- тутъ, слава и благодареніе небу -- трехцвѣтный флагъ Италіи.
И вотъ, по мѣрѣ того, какъ яхта подъѣзжала блнже, какъ-бы изъ бухты поднялись передъ ними шпицы, башни, сверкающіе куполы и мраморные бѣлые дворцы. Часовой на 'Molo подбросилъ шайку на воздухъ и крикнулъ: Viva Garibaldi! когда они проѣхали мимо его. Гавань роилась крупными и мелкими судами всѣхъ видовъ и родовъ -- сперонарами, фелуками, пароходами, катерами, гичками, лодками -- и на каждомъ изъ нихъ весело красовался національный флагъ на мачтѣ или на бугшпритѣ. На набережныхъ толпились красныя рубашки, сардинскіе мундиры и воинствующіе монахи, а около самой пристани, подъ тѣнью форта Галита, стоялъ большой отрядъ гарибальдійцевъ, человѣкъ не менѣе тысячи, опираясь на мушкеты, и болтая неумолчно, съ возможно-полнѣйшимъ пренебреженіемъ къ дисциплинѣ. Въ ту минуту, какъ крошечная яхточка Саксена проскользнула подъ боканцами огромнаго неуклюжаго англійскаго парохода, человѣкъ десять или двѣнадцать красныхъ рубашекъ преспокойно вышли изъ фронта и подошли къ самому краю набережной, чтобы разсмотрѣть пріѣзжихъ.
Въ эту минуту одинъ изъ итальянскихъ офицеровъ, перегнувшись черезъ бортъ парохода, вскрикнулъ:
-- Ессо il Colonna!
Это имя было-разслышалъ одинъ изъ солдатъ на набережной. Оно пронеслось изъ устъ въ уста, перешло въ громкій возгласъ; возгласъ былъ подхваченъ, повторенъ съ усугубленной силою, воздухъ имъ огласился и стѣны крѣпости откликнулись на него. Въ мигъ пристань была обступлена, палуба каждаго суда закишѣла народомъ, и мощный привѣтъ все болѣе и болѣе разростался.
-- Colonna! Colonna!
Онъ обнажилъ голову передъ привѣтствующимъ его народомъ, но едва-ли изъ тысячи одинъ могъ разглядѣть его на такомъ разстояніи. Такъ прошло нѣсколько секундъ, и возгласы съ каждой минутой дѣлались болѣе страстными и нетерпѣливыми, какъ вдругъ отъ большого парохода отдѣлилась лодка, и молодой офицеръ причалилъ къ яхтѣ и приказалъ своимъ гребцамъ поднять весла.
-- Signore, сказалъ онъ, почтительно держа шапку въ рукѣ:-- sua eccellenza, генералъ Гарибальди находится на пароходѣ, и проситъ васъ пожаловать къ нему на палубу.
Блѣдный отъ волненія Колонна обратился къ Саксену и графу, и сказалъ:
-- Пойдемте со мною.
-- Нѣтъ, нѣтъ, отвѣчалъ Кастельтауерсъ:-- ступайте одинъ, лучше будетъ. Свидимся погодя.
-- Значитъ, въ гостиницѣ "Тринакріа"?
-- Хорошо.
Итакъ Колонна ступилъ на палубу парохода "City of Aberdeen", и изъ среды группы офицеровъ въ красныхъ рубашкахъ, стоявшихъ на ней, вышелъ одинъ, болѣе другихъ загорѣлый, и взявъ его за обѣ руки, братски съ нимъ поцаловался.
Тутъ крики съ изступленіемъ повторились, всѣ окна кругомъ гавани распахнулись, всѣ балконы покрылись зрителями, войска на набережной выстроились и сдѣлали на караулъ, и фортъ Галита экспромтомъ салютовалъ героевъ двадцатью-однимъ пушечнымъ выстрѣломъ.
Оба молодые люди посмотрѣли другъ на другъ и улыбнулись. Они кричали не хуже другихъ, и докричались до хрипоты, такъ что когда Саксенъ спросилъ пріятеля: "А что, Кастельтауерсъ, не убраться ли намъ потихоньку, пока еще не утихла буря?" графъ съ радостью согласился за его предложеніе, которое и было немедленно приведено въ исполненіе.
Они отошли отъ парохода, бросили якорь у самой набережной, подозвали ближайшаго лодочника, и никѣмъ незамѣченные, пробрались къ другой пристани, нѣсколько поодаль отъ первой.
-- А теперь, Трефольденъ, сказалъ лордъ Кастельтауерсъ, едва ступили они на берегъ:-- объѣздимъ-ка, братъ, съ тобою Палермо.
-- Scusate, раздался около нихъ пріятный голосъ:-- не примете ли вы меня въ путеводители?
То былъ молодой офицеръ съ "City of Aberdeen", который, незамѣченный, поѣхалъ за ними и догналъ ихъ въ ту самую минуту, какъ они причалили.
Въ одну минуту всѣ три молодые люди побратались радушными пожатіями руки, и такъ свободно и весело болтали вмѣстѣ, какъ будто мѣсяцъ были знакомы.
-- Бывали вы уже въ Палермо? спросилъ сициліанецъ.
-- Я былъ -- четыре года назадъ, отвѣчалъ графъ.
-- Ah Dio! Какъ печально онъ измѣнился съ тѣхъ поръ! Отсюда вамъ не видно всего, что надѣлала проклятая бомбардировка, но далѣе, около Piazza Nouva, такое опустошеніе, что страхъ: церкви, монастыри, дворцы -- все разрушено, и сотни тѣлъ еще лежатъ непогребенныя среди развалинъ! За то отплатимъ же имъ при Мелаццо.
-- При Мелаццо? повторилъ Саксенъ.-- Гдѣ же это?
-- Какъ? развѣ вы не знаете?
-- Ничего мы не знаемъ изъ того, что случилось, послѣ нашего отъѣзда изъ Англіи, съ живостью сказалъ лордъ Кастельтауерсъ.-- Что же вы говорили о Мелаццо?
Они уже шли по направленію къ Strada di Toledo, спиною къ гавани; но при этихъ словахъ новый ихъ пріятель схватилъ каждаго изъ нихъ за руку, и поспѣшно потащилъ обратно на набережную.
-- Видите вы этотъ большой нароходъ? воскликнулъ онъ, указывая на "City of Aberdeen":-- тотъ самый, на который генералъ пригласилъ il Соіоппа?
-- Видимъ.
-- А эти войска, разставленныя вдоль пристани?
-- Видимъ, видимъ.
-- Ну, такъ слушайте же: это все отборный народъ: тысячи двѣсти человѣкъ -- цвѣтъ экспедиціи. Они теперь ждутъ приказанія сѣсть на пароходъ, а часамъ къ десяти вечера, сегодня же, на всѣхъ парахъ понесутся изъ гавани. Генералъ Козенцъ съ своими Gaccitori уже отправился -- еще вчера вечеромъ; самъ же Гарибальди ѣдетъ съ нами на "City of Aberdeen". Мелаццо отсюда недалеко, мы будемъ тамъ еще до разсвѣта, но драться, говорятъ, не будемъ до послѣ-завтра.
-- Ахъ, да вѣдь это прелесть что такое! вскричалъ Саксенъ.
-- Да, таки повезло вамъ -- попасть на осаду на первый же день пріѣзда! возразилъ сициліанецъ.-- Я такъ вотъ уже три недѣли какъ здѣсь, и еще ничего не дѣлалъ, только помогалъ при срытіи Castello -- куда какъ весело! Часъ-другой еще ничего, ну, а потомъ и надоѣстъ таскать камни изъ стѣнъ, когда знаешь, что за ними не сидятъ Regi.
Онъ ихъ опять провелъ на Толедо, указывая по дорогѣ на тѣ мѣста, гдѣ особенно люто свирѣпствовала борьба, дѣлая вопросы и отвѣчая на ихъ вопросы, и заливаясь веселой болтовней съ безпечнымъ простодушіемъ мальчика.
Звали его, какъ онъ разсказалъ новымъ своимъ товарищамъ, Сильвіо-Бони. Онъ былъ сыномъ палермскаго землевладѣльца, имѣющаго з е мли на другомъ концѣ острова, и въ настоящее время служилъ адъютантомъ при генералѣ Медичи. За годъ передъ тѣмъ онъ уже дрался при Сольферино, въ качествѣ волонтера, но не имѣлъ намѣренія поступить въ регулярное войско, находя, что одно дѣло -- драться за свободу, а драться за четыре paoli подневной платы -- опять совсѣмъ другое. Онъ думалъ воздѣлывать маслины и виноградъ до конца вѣка, и прожить такою же сельскою жизнью, какъ предки его, лишь бы не проводила его къ нимъ преждевременно какая-нибудь шальная пуля.
Не умолкая ни на минуту, сициліанецъ провелъ Саксена и Кастельтауерса по главнымъ улицамъ города, представлявшаго поистинѣ страшное зрѣлище для глазъ, непривычныхъ къ ужасамъ воины. Тутъ валялись остатки знаменитыхъ баррикадъ 27-го мая, тамъ возвышались полуразрушенныя стѣны университета, зданіе Pretorio, какъ рѣшето, пробитое пулями; далѣе монастырь del Sette angioli, отъ котораго уцѣлѣлъ лишь одинъ остовъ. Еще далѣе прошли они мимо величаваго палаццо, лишеннаго кровли и оконъ, мимо почернѣлыхъ фундаментовъ церкви, когда-то прославленной своими архивами -- по цѣлой улицѣ, зданія которой съ обѣихъ сторонъ держались на подпоркахъ, и ежеминутно угрожали паденіемъ -- мимо массивныхъ обломковъ женскаго монастыря, въ которомъ безпомощныя сестры заживо сгорѣли безъ малѣйшей возможности къ спасенію. Въ нѣкоторыхъ мѣстахъ едва остался камень на камнѣ; въ другихъ же огненная буря пронеслась безвредно и не оставила слѣдовъ.
Немного погодя, изъ обширнаго пространства, заваленнаго непроходимыми грудами развалинъ, и зараженнаго смрадомъ непохороненныхъ труповъ, они вышли въ другую часть города, пестрѣющую гуляющими, съ блестящими caffé, наполненными праздными потребителями: тутъ, съ кровли публичныхъ зданій, весело развѣвался національный флагъ, и такимъ же безпечнымъ чередомъ шла вѣчно неумолчная, пестрая суетливость южно-итальянскаго житья, какъ будто бомбы и гранаты -- такія явленія, самое названіе которыхъ было неизвѣстно сициліанскому слуху.
Саксену казалось непостижимымъ, какъ могутъ эти люди уписывать мороженое и рѣзаться въ домино, какъ будто среди ихъ давно-давно не случалось ничего такого, что способно возмутить ровное теченіе ихъ существованія. Такое хладнокровіе ему казалось невыразимой безчувственностью и безсердечіемъ, и, не имѣя привычки скрывать своихъ мыслей, онъ напрямикъ это высказалъ своему итальянскому спутнику.
Итальянецъ усмѣхнулся и пожалъ плечами.
-- Они такъ обрадовались свободѣ! пояснилъ онъ, тономъ извиненія.
-- Но какое же они имѣютъ право радоваться, когда мертвецы ихъ лежатъ непохороненные у самыхъ ихъ пороговъ? воскликнулъ Саксенъ съ негодованіемъ.-- Какое они имѣютъ право забывать о сотняхъ безвинныхъ женщинъ и дѣтей, задавленныхъ и задушенныхъ въ собственныхъ жилищахъ, или о неаполитанцахъ -- ихъ палачахъ?
-- Ah, gli assassini! Ужь за это мы съ ними поквитаемся при Мелаццо, быстро возразилъ офицеръ.
Таковъ ужь спциліанскій нравъ. Виды, наполнявшіе графа и Саксена жалостью и ужасомъ, вызывали только мимолетное облако на лицѣ ихъ новаго знакомаго. Онъ такіе виды имѣлъ передъ глазами впродолженіе трехъ недѣль и освоился съ ними. Онъ могъ болтать и смѣяться въ самой оградѣ смерти, шаловливо карабкался ни баррикадамъ, показывалъ мѣсто, гдѣ королевскія войска. Regi, были отражены, съ какой точки ворвались гарибальдійцы, разглагольствовалъ объ уступкѣ Ниццы, о вѣроятной продолжительности войны, о монахахъ, сбирахъ, иностранныхъ волонтерахъ, и о всѣхъ -- тысячѣ и одномъ предметѣ, сопряженныхъ съ революціоннымъ дѣломъ, и вообще думалъ гораздо болѣе о наступающей экспедиціи, нежели о минувшей бомбардировкѣ
Вдругъ въ ту самую минуту, какъ они вышли на Marina, изъ форта Галита раздался пушечный выстрѣлъ, и ихъ сициліанскій пріятель поспѣшно распростился съ ними.
-- Это намъ сигналъ собираться на пароходъ, сказалъ онъ.-- Если вы будете въ Мелаццо прежде, чѣмъ завяжется дѣло, спросите меня. Я могу вамъ пригодиться. Во всякомъ случаѣ постараюсь.
-- Этого обѣщанія мы не забудемъ, живо сказалъ Саксенъ.
-- Addio fratelli!
И эти три молодые человѣка, ожидавшіе предстоящаго сраженія, какъ какой-нибудь partie de plaisir, которые еще за часъ были совершенно чужими другъ для друга, но пришли въ столкновеніе благодаря случаю, а подружились черезъ общую всѣмъ имъ любовь къ свободѣ, безпечную храбрость и вѣру въ святость одного и того же дѣла, обнялись и разстались, буквально, какъ братья.
Оставшіеся вдвоемъ пріятели вслѣдъ затѣмъ отправились-было прямо въ гостиницу "Тринакріа", но узнавъ, что Колонны еще нѣтъ, немедленно повернули къ набережной. Тутъ застали они густую толну, и увидали "City of Aberdeen" съ разведенными парами и палубою, покрытою войсками.
Народъ колыхался въ необузданномъ волненіи и стоялъ такой сплошною массою, что молодымъ людямъ такъ же легко было бы протолкнуться черезъ каменную стѣну, какъ черезъ эту живую преграду, отдѣляющую ихъ отъ пристани. Изъ восклицаній окружающихъ они поняли, что войска стояли на палубѣ, а самъ Гарибальди находился въ кают-компаніи. Поминутно поднимался крикъ въ честь котораго нибудь изъ офицеровъ, на мгновеніе появляющагося на палубѣ; иногда же просто отъ полноты сердечной, толпа вдругъ разражалась бурными evviva!
Но вотъ офицеръ изъ Cacciatori, съ извѣстнымъ всѣмъ значкомъ изъ пѣтушиныхъ перьевъ на шляпѣ, бѣгомъ пронесся но набережной. Толпа разступилась передъ нимъ, точно волшебствомъ, и на него посыпались благословенія и дружескія addio.
-- Знаете вы, кто это такой? спросилъ Саксенъ окружающихъ.
-- Нѣтъ, Господь съ нимъ! отвѣчалъ одинъ.
-- Мы только знаемъ, что онъ идетъ за насъ сражаться, сказалъ другой.
-- Мадонна и всѣ святые да хранятъ его! прибавилъ третій.
Въ эту минуту толпа внезапнымъ движеніемъ подалась назадъ, изъ тысячи гортаней вырвался могучій возгласъ, раздался пушечный выстрѣлъ, "City of Aberdeen" тронулся!...
Еще мгновеніе, и вся эта масса пошатнулась, разбилась, отхлынула подобно могучему морскому прибою, и полилась черезъ Porta Felice, провожая пароходъ вдоль приморскаго гулянья della Marina. Войска на палубѣ стояли неподвижно, съ руками, приложенными къ шляпамъ, въ знакъ прощальнаго иривѣта народу. Толпа стремительно бѣжала вдоль берега, плакала, съумасшествовала, хлопала въ ладони, не переставая кричать: " Viva Garibaldi! Viva la Libertà!" Одна женщина унала на колѣна посреди набережной, съ груднымъ младенцемъ на рукахъ, и стала громко молиться за освободителей.
Графъ и Саксенъ молча стояли прижавшись другъ къ другу, и глядѣли вслѣдъ за исчезающимъ пароходомъ, прислушиваясь къ поминутно слабѣющимъ и удаляющимся крикамъ.
-- Боже милостивый! сказалъ Кастельтауерсъ: -- что за страшная вещь расшевеленное человѣческое чувство, когда оно проявляется въ такихъ размѣрахъ! Посмотрѣлъ бы я на этотъ народъ, какъ онъ срывалъ замокъ!
Саксенъ вздохнулъ полной грудью, прежде нежели отвѣчалъ, и слова его повидимому не имѣли отношенія къ замѣчанію графа.
-- Знаешь, что я тебѣ скажу, Кастельтауерсъ? сказалъ онъ: -- мнѣ чувствуется, какъ-будто намъ не приходится здѣсь оставаться даже полчаса лишнихъ. Ради-бога, купимъ пару красныхъ рубашекъ и пустимся за ними въ погоню во всю прыть крошки "Албулы"!