Слабая сторона Трефольдена.
Человѣкъ, стремящійся къ какой-нибудь опредѣленной цѣли, или имѣющій необходимость скрыть какую-нибудь тайну, никогда не долженъ себѣ дѣлать враговъ. Онъ долженъ всячески избѣгать этого, какъ женихъ -- конскрипціи, или дебютантка -- оспы. Но самый умнѣйшій человѣкъ не можетъ быть всегда умнымъ, и самый осторожный иногда можетъ пропустить бездѣльную предосторожность, которая спасла бы его отъ опасности, противъ которой онъ такъ старательно предохранялъ себя. Какъ ни крѣпка кольчуга, которой онъ надѣется отпарировать всѣ удары, въ ней можетъ найтись маленькое, незамѣтное отверстіе, въ которое именно и поразитъ его мечъ врага. Исторія показываетъ намъ тысячи подобныхъ примѣровъ; величайшія событія въ исторіи всѣхъ народовъ часто зависѣли отъ ничтожной неосторожности государственныхъ дѣятелей. Еслибъ была взята такая предосторожность, а не иная, то судьба цѣлаго народа измѣнилась бы. Цезарь кладетъ въ карманъ, не прочитавъ, записку, которая спасла бы его отъ смерти; Генрихъ IV не послушался тайнаго предчувствія, и палъ подъ кинжаломъ Равальяка. И въ менѣе важныхъ дѣлахъ, въ процесахъ убійцъ, воровъ и т. д., мы видимъ на каждомъ шагу, что самые умные, хитрые злодѣи попадаются въ руки правосудія, благодаря забвенію о какой-нибудь глупой, бездѣльной предосторожности, на которую никто не подумалъ бы обратить вниманія.
Вильямъ Трефольденъ стремился къ опредѣленной цѣли, и вмѣстѣ съ тѣмъ имѣлъ необходимость скрывать тайну. Онъ вполнѣ понималъ, какъ пагубно могло быть для него недоброжелательство окружающихъ его людей; но, несмотря на это, онъ добровольно нажилъ себѣ двухъ враговъ. И эти два врага были величайшими ошибками въ его жизни. Онъ никогда не старался быть тѣмъ, что называется популярнымъ человѣкомъ. Онъ не обладалъ необходимыми для этого качествами: откровенностью и обходительностью; но онъ всячески старался, чтобъ всѣ были объ немъ хорошаго мнѣнія. И дѣйствительно всѣ были о немъ хорошаго мнѣнія; онъ пріобрѣлъ себѣ репутацію, которая дороже всего для дѣловыхъ людей -- репутацію человѣка умнаго и успѣвающаго во всѣхъ своихъ начинаніяхъ. Послѣднее качество важнѣе всего, потому что въ глазахъ свѣта успѣхъ всегда означаетъ достоинство. Но достигнувъ столикаго и очистивъ себѣ дорогу къ достиженію еще высшихъ, ему одному извѣстныхъ цѣлей, онъ долженъ былъ всѣми силами предохранять себя отъ вражды такихъ людей, какъ Абель Кэквичъ и Лоренцъ Грэторексъ, а не самому еще возбуждать ее. Для него было бы лучше, еслибъ онъ отказалъ себѣ въ удовольствіи поколотить своего помощника въ памятный мартовскій вечеръ. Было бы лучше, еслибъ онъ позволилъ Лоренцу Грэторексу воспользоваться первой чекой Саксена и похитить бездѣльную часть той добычи, которая, какъ онъ зналъ, будетъ его. Но Вильямъ Трефольденъ не былъ такъ остороженъ; онъ презиралъ своего помощниками былъ разсерженъ на банкира, поэтому онъ никогда не спрашивалъ себя, какія чувства они могли питать къ нему. Они оба ненавидѣли его, но, по всей вѣроятности, еслибъ онъ даже это и зналъ, то не обратилъ бы никакого вниманія. Не знать этого, и даже не подумать объ этомъ, было громадной ошибкой, и эта ошибка была единственнымъ отверстіемъ въ кольчугѣ Вильяма Трефольдена.
Мистеръ Абель Кэквичъ былъ очень почтенный господинъ. Онъ жилъ въ домѣ одной вдовы, въ маленькомъ переулкѣ въ Пектонвиллѣ, и окна его квартиры выходили на церковный дворъ. Онъ платилъ акуратно деньги своей хозяйкѣ, ходилъ всякое воскресенье въ церковь, получалъ одну изъ еженедѣльныхъ газетъ, держалъ кошку и игралъ на віолончели. Онъ велъ самую акуратную, методичную жизнь, изо дня въ день впродолженіе цѣлыхъ тридцати лѣтъ. Начавъ свое поприще съ твердой рѣшимостью сдѣлаться приличнымъ, почтеннымъ господиномъ, онъ соображалъ всѣ свои поступки и привычки съ своимъ прозаическимъ идеаломъ. Даже кошка и віолончель были заведены имъ, съ тою же мыслію. Онъ бы предпочелъ имѣть собаку, но полагалъ, что кошка гораздо приличнѣе, ибо она очень похожа на него своимъ характеромъ и манерами. Точно такъ же мистеръ Кэквичъ чувствовалъ какую-то слабость къ концертинѣ, но отдалъ предпочтеніе віолончели, такъ-какъ она неизмѣримо приличнѣе. И надо согласиться, что Кэквичъ былъ правъ. Трудно себѣ представить что-нибудь такое, что придавало бы человѣку болѣе почтенный, приличный видъ, какъ віолончель. Этотъ инструментъ составляетъ антитезисъ всего легкомысленнаго. Онъ не побуждаетъ своего владѣльца къ обществу, какъ корнетъ à piston, который составляетъ непремѣнную принадлежность всѣхъ вечеровъ и пикниковъ; и не располагаетъ къ водкѣ, какъ флейта. Напротивъ, віолончель служитъ самымъ пріятнымъ, трогательнымъ препровожденіемъ времени, какъ для самаго любителя, такъ и для всѣхъ окружающихъ его. Мистеръ Кэквичъ обыкновенно игралъ каждый вечеръ послѣ чая, и лѣтомъ, когда окошки были открыты, наводилъ мрачную меланхолію на всѣхъ сосѣдей. Его хозяйка горько плакала, вспоминая о своемъ мужѣ и торжественно объявляла, что это была божественная музыка; а фотографъ, жившій на одной лѣстницѣ съ нимъ, молодой человѣкъ, который, начитавшись Байрона, корчилъ разочарованнаго, уходилъ всегда въ свою темную комнату, и предавался самымъ мрачнымъ размышленіямъ о самоубійствѣ.
Такова была мирная, безупречная домашняя жизнь мистера Абеля Кэквича. Онъ былъ вполнѣ доволенъ этой жизнью, такъ-какъ она совершенно соотвѣтствовала его характеру и честолюбію. Онъ зналъ, что всѣ сосѣди и даже мѣстныя власти питаютъ къ нему уваженіе. Церковный сторожъ, отворяя ему дверь, низко кланялся, а староста, встрѣчаясь на улицѣ, любезно кивалъ головой. Однимъ словомъ, весь Пентонвиль считалъ его въ высшей степени почтеннымъ господиномъ.
Не менѣе методична была его служебная дѣятельность. Онъ былъ и въ этомъ воплощенная акуратность. Каждое утро въ девять часовъ, онъ являлся въ контору Вильяма Трефольдена, а въ часъ уходилъ обѣдать въ трактиръ на Гольборнѣ, гдѣ съѣдалъ одни и тѣ же кушанья впродолженіе двадцати-двухъ лѣтъ. Въ два часа онъ возвращался въ контору, и сидѣлъ тамъ до половины седьмого, когда отправлялся домой къ своей кошкѣ и віолончели. Однако, этотъ послѣдній часъ иногда измѣнялся, ибо были времена въ году, когда Кэквичу и его товарищамъ, писцамъ, приходилось оставаться въ конторѣ часъ или два долѣе. Но они отъ этого только становились богаче, ибо Вильямъ Трефольденъ платилъ своимъ помощникамъ очень щедро.
Ведя такую акуратную, умѣренную жизнь, мистеръ Кэквичъ съ годами очень потолстѣлъ, и наконецъ, началъ жаловаться на одышку. Всякій, взглянувъ на его мутные глаза и жирное, глуповатое лицо, конечно, счелъ бы его за живую машину и болѣе ничего. Но онъ далеко не былъ машиной. Онъ былъ безцѣннымъ помощникомъ, и Вильямъ Трефольденъ это очень хорошо понималъ. Голова у него была ясная, память удивительная, и въ техническомъ отношеніи онъ былъ такимъ же хорошимъ юристомъ, какъ самъ Трефольденъ. Онъ однако имѣлъ нѣкоторыя понятія касательно своей службы, которыхъ Трефольденъ ни мало не раздѣлялъ. Кэквичъ любилъ знать все, и полагалъ, что имѣетъ право, какъ главный его помощникъ, контролировать всѣ его общественныя и домашнія дѣла. Онъ, кромѣ того, считалъ своей обязанностью разузнать то, что отъ него скрывали, и считалъ за личную обиду, когда Трефольденъ пряталъ подъ замокъ нѣкоторыя бумаги, писалъ письма собственноручно, самъ составлялъ акты или разсуждалъ наединѣ съ своими кліентами о дѣлахъ, которыя не проходили предварительно черезъ его контору. Но нетолько на подобныя оскорбленія жаловался Кэквичъ; была еще гораздо большая обида, которую, по его мнѣнію, наносилъ ему патронъ его. Вильмъ Трефольдепъ скрывалъ ото всѣхъ свою частную жизнь. Никто не зналъ, былъ ли онъ женатъ, или холостъ. Никто не зналъ гдѣ, и какъ онъ жилъ. Его практика была большая, и увеличивалась ежедневно, и онъ, должно быть, наживалъ огромныя деньги. Мистеръ Кэквичъ часто разсчитывалъ его доходы, и могъ приблизительно сказать, сколько онъ получалъ въ годъ. Но что онъ дѣлалъ съ деньгами? куда онъ ихъ помѣщалъ? отдавалъ ли подъ большіе проценты, или пускался въ темныя спекуляціи? или онъ проигрывалъ ихъ въ мрачныхъ притонахъ разврата? или, наконецъ, онъ былъ скупымъ скрягой, и хоронилъ свои деньги подъ поломъ, или въ печкѣ какого-нибудь заброшеннаго дома?
Вотъ что составляло тайну Вильяма Трефольдена. И эту-то тайну Кэквичъ стремился узнать, во что бы ни стало.
Побуждаемый врожденнымъ любопытствомъ, Кэквичъ впродолженіе многихъ лѣтъ думалъ объ этой тайнѣ, слѣдилъ за ней, и обнюхивалъ ее со всѣхъ сторонъ, какъ гончая собака. Но съ памятнаго вечера 2-го марта, онъ рѣшился открыть эту тайну уже не по одному любопытству, а изъ чувства мести, ибо онъ считалъ это лучшимъ орудіемъ для наказанія человѣка, который осмѣлился публично назвать его шпіономъ и поколотить. На этомъ одномъ пунктѣ онъ сосредоточилъ всѣ свои мысли. Онъ ненавидѣлъ побайроновски, и съ удовольствіемъ раздувалъ свою ненависть; такъ онъ никогда не проходилъ мимо воротъ Чансери-Ленъ безъ того, чтобъ не повторить въ умѣ всю страшную сцену. Онъ помнилъ каждое обидное слово, сказанное ему Вильямомъ Трефольденомъ, онъ чувствовалъ еще на спинѣ прикосновеніе могучихъ его рукъ. И все это, естественно увеличивая его злобу и ненависть противъ Трефольдена, укрѣпляло твердую рѣшимость отомстить ему.
Тайна, однако, оставалась попрежнему неразгаданной. Въ послѣднее время ему раза два казалось, что онъ попалъ на слѣдъ, что вотъ-вотъ ему все объяснится; но каждый разъ его подозрѣнія оказывались ложными, и ни къ чему не приводили.
Частыя разочарованія въ своихъ надеждахъ, и чувство злобы и мести, терзавшія его сердце, наконецъ, отозвались на здоровьѣ мистера Кэквича. Онъ сдѣлался грустнымъ, мрачнымъ; пересталъ играть на віолончели и читать газеты, потерялъ всякій апетитъ, и не обращалъ никакого вниманія на свою кошку. Его хозяйка и товарищи писцы съ удивленіемъ замѣчали въ немъ эту перемѣну, но никто не смѣлъ приставать къ нему съ разспросами.
Такъ продолжалось долго, недѣли шли за недѣлями, мѣсяцъ за мѣсяцемъ, какъ вдругъ, еще къ большему изумленію всѣхъ окружающихъ, мистеръ Кэквичъ сталъ снова прежнимъ человѣкомъ. Въ головѣ его блеснула идея, свѣтлая идея, подъ наитіемъ которой онъ ясно узрѣлъ путь, могущій привести его прямо къ цѣли. Онъ теперь только удивлялся, какъ подобная мысль не пришла ему на умъ гораздо ранѣе.