XXVI.

Берлога синьора Коллонны въ восьмиугольной башнѣ.

Джуліо Колонна не былъ никогда такъ поглощенъ своими политическими дѣлами, какъ въ тѣ два мѣсяца, которые онъ и его дочь провели въ Кастельтауерсѣ. Онъ сидѣлъ цѣлый день и болѣе половины ночи за своей конторкой, писалъ письма, составлялъ адресы, прокламаціи, сочинялъ пламенные памфлеты на итальянскомъ, французскомъ и англійскомъ языкахъ. Олимпія помогала ему впродолженіе многихъ часовъ и часто вставала до разсвѣта, чтобъ переписать его бумаги или разобрать его секретную, шифрованную переписку. Отъ времени до времени нарочный гонецъ пріѣзжалъ изъ Лондона, или получалась кипа телеграфическихъ депешъ, содержаніе которыхъ было непонятно для всѣхъ, кромѣ того, кому онѣ были адресованы. Иногда лордъ Кастельтауерсъ, послѣ таинственной бесѣды въ восьмиугольной башнѣ, поспѣшно приказывалъ осѣдлать лошадь и скакалъ на станцію съ депешами, скакалъ съ такой быстротой, словно отъ этого зависѣла жизнь всѣхъ его гостей.

Въ подобныхъ случаяхъ леди Кастельтауерсъ съ улыбкой смотрѣла вслѣдъ удаляющагося сына и произносила нѣсколько словъ сожалѣнія, что ея бѣдный, милый другъ, синьоръ Колонна, принимаетъ такое горячее участіе въ этихъ глупыхъ дѣлахъ. Иногда она позволяла себѣ даже выразить свое неудовольствіе насчетъ того, что ея сынъ, юный лордъ, который во внутренней англійской политикѣ держался столь благоразумныхъ взглядовъ, увлекался безумной романтичностью такъ-называемаго итальянскаго дѣла.

Но, несмотря на это, интриги продолжались и знатная леди, для которой было совершенно достаточно, если синьоръ Колонна являлся къ обѣду, а Олимпія проводила съ ней вечера въ гостиной -- мало думала, что восьмиугольная башня служила фокусомъ близко-приближавшейся революціи. Страшныя дѣла -- дѣла, отъ которыхъ кровь застыла бы въ жилахъ гордой аристократки, совершались ежедневно, подъ ея кровомъ. Тутъ чертились карты военныхъ дѣйствій, переписывались прокламаціи рукою ея собственнаго сына. Каждая почта приносила пожертвованія въ пользу святаго дѣла. Опредѣленія въ республиканскую армію, назначенія, переводы, указы о формированіи полковъ -- все это подписывалось Колонной и отправлялось въ томъ же мѣшкѣ, какъ и письма леди Кастельтауерсъ. Что же касается до денегъ на покупку ружей, то, судя по количеству чекъ, набравшихся въ ея домѣ, право, удивительно было, что ихъ всѣхъ не взорвало, и вмѣстѣ съ ними и старый замокъ.

Между тѣмъ дѣйствительно собиралась великая буря и страшное возстаніе бродило въ народныхъ массахъ южной Италіи. Уже въ Палермо вспыхнуло возмущеніе; но оно возбуждало мало вниманія въ Лондонѣ или Парижѣ. Почтенные члены парламента занимались имъ слегка, какъ довольно значительнымъ бунтомъ, служившимъ предостереженіемъ для государей, дурно управлявшихъ своими подданными и неслушавшихъ своихъ сосѣдей. Но Джуліо Колонна въ своей маленькой комнатѣ въ Кастельтауерсѣ зналъ одинъ настоящую цѣну получаемыхъ извѣстій, умѣлъ одинъ прислушаться къ первому слабому шопоту приближающейся грозы. Онъ вѣдалъ, гдѣ она грянетъ со всей силой, куда ударитъ молнія. Его перо было руководителемъ, его дыханіе -- вѣтромъ, которымъ сгонялась грозовыя тучи. И однако, Колонна не былъ воиномъ. Земля никогда не видывала такого храбраго человѣка, но мечъ не былъ его оружіемъ. Студентъ, ученый въ юности, свѣтскій человѣкъ въ возмужалые годы, онъ былъ рожденъ для кабинетныхъ трудовъ, а не для боевой жизни. Для дѣла иногда гораздо важнѣе голова, нежели руки; Колонна былъ головой своей партіи. Онъ никогда не былъ полезенъ такъ своимъ друзьямъ, не былъ такъ вреденъ своимъ врагамъ, какъ въ тѣ минуты, когда сидѣлъ у своей конторки, блѣдный, изнеможенный, не зная ни усталости, ни сна.

Лордъ Кастельтауерсъ былъ правъ, говоря, что его другъ былъ человѣкомъ античныхъ добродѣтелей. Его добродѣтели были дѣйствительно добродѣтели древнихъ, на столько, что его хулители называли многія изъ нихъ -- пороками. Въ его религіи, какъ въ религіи всякаго римскаго гражданина, въ великіе дни республики, любовь къ отечеству занимала самое высокое мѣсто. Италія была его Богомъ. Ради нея, онъ унижался, просилъ милостыню, хитрилъ, прикрывалъ ненависть улыбками, и презрѣніе любезностями. Онъ готовъ былъ всякую минуту отдать свою жизнь за свободу Италіи; мало того, онъ готовъ былъ принести въ жертву свою дочь, своего лучшаго друга, свое честное имя; онъ готовъ былъ пролить невинную кровь, еслибъ это было непремѣннымъ условіемъ успѣха. Все это, конечно, были античныя добродѣтели, которыя не имѣли ничего общаго съ человѣчнымъ христіанствомъ. Злѣйшіе враги его не могли отрицать, что Джуліо Колонна былъ герой и патріотъ. Самые жестокіе его хулители никогда не осмѣливались намекать, чтобъ онъ не былъ искрененъ. Но замѣчательно, что его пламеннѣйшіе поклонники, сравнивавшіе его со всѣми героями классической Греціи и Рима, никогда не вздумали бы назвать его Баярдомъ или Вашингтономъ. Онъ былъ дѣйствительно болѣе язычникъ, чѣмъ христіанинъ, и они инстинктивно признавали этотъ фактъ.

Таковъ былъ Джуліо Колонна -- человѣкъ великій, благородный, героическій, въ своемъ родѣ; человѣкъ громаднаго ума, непреклонной воли и неутомимой энергіи, но совершенно подвластный одной идеи, и непризнававшій ничего внѣ своихъ одностороннихъ понятій о добрѣ и злѣ.

Утромъ на слѣдующій день послѣ пріѣзда Саксена въ Кастельтауерсъ, пока молодые люди отправились на охоту, Колонны, отецъ и дочь, были погружены въ занятія въ уединенномъ уголкѣ восьмиугольной башни. Это была очень маленькая комната съ однимъ глубокимъ окошкомъ, выходившймъ въ садъ. На стѣнахъ висѣло нѣсколько литографированныхъ картинъ и полка съ книгами; въ углу стояла конторка, а передъ окномъ столъ, заваленный письмами и бумагами; три или четыре кресла и маленькій столикъ довершали меблировку этой комнаты. У маленькаго столика сидѣла Олимпія и переписывала какую-то бумагу; отецъ же ея за большимъ столомъ перебиралъ цѣлую груду писемъ. Въ этотъ день онъ получилъ ихъ до сорока и теперь методически, но поспѣшно сортировалъ ихъ: одни откладывалъ въ сторону для прочтенія на досугѣ; другія оставлялъ, чтобъ немедленно отвѣчать на нихъ; большую же часть, пробѣжавъ глазами, рвалъ и бросалъ подъ столъ. Когда онъ такимъ образомъ распорядился всѣми письмами, дочь его подняла голову, воскликнувъ:

-- Какія новости сегодня, padre mio?

Итальянецъ тяжело вздохнулъ.

-- Никакихъ, отвѣчалъ онъ: -- только нѣсколько строкъ отъ Бертольди, но онъ не можетъ сказать ничего новаго. Дѣла въ Сициліи все въ томъ же положеніи. Гарибальди нуждается въ деньгахъ, ничего нельзя сдѣлать безъ денегъ, по крайней-мѣрѣ, важнаго, значительнаго.

-- Лучше ничего не дѣлать, чѣмъ глупую безполезную демонстрацію, съ жаромъ произнесла Олимпія.

-- Конечно.

-- И болѣе никакихъ извѣстій изъ Италіи?

-- Никакихъ.

-- А изъ Лондона? Мнѣ кажется, я видѣла на одномъ письмѣ почеркъ лорда Бармута.

-- Да, онъ присылаетъ чеку въ двѣнадцать фунтовъ. Кромѣ этого, есть еще нѣсколько чекъ и подписка изъ Бирмингама. Всего не болѣе двадцати-пяти фунтовъ.

Олимпія встала, и положивъ руку на плечо отца, нѣжно промолвила:

-- Не отчаявайтесь, padre mio, движеніе только что началось и друзья наши не успѣли еще сознать всю важность теперешняго кризиса. Англичане, вы не должны этого забывать, нелегко приходятъ въ энтузіазмъ. Ихъ нельзя воодушевить нѣсколькими словами; но когда мы докажемъ имъ, что нашъ народъ подымается серьёзно, чистосердечно за святое дѣло, то они намъ помогутъ и сердцемъ и руками.

-- А пока нашихъ волонтеровъ будутъ подстрѣливать, какъ барановъ, за недостаткомъ оружія, отвѣчалъ Колонна, съ горечью:-- нѣтъ, Олимпія, мы теперь нуждаемся въ деньгахъ -- теперь, когда борьба только-что началась и арена открыта передъ нами. Какая можетъ быть дисциплина въ войскѣ безъ оружія, одежды и пищи? А безъ дисциплины храбрость и мужество ни къ чему не приведутъ. Какъ могутъ люди безоружные доказать свою ревность и чистосердечіе?

-- Умирая, отвѣчала Олимпія, съ горящими отъ восторга глазами.

-- Да, мы всѣ можемъ это сдѣлать; но если ужь надо умирать, то умирать, по крайней-мѣрѣ, не съ косой или пикой въ рукахъ.

Сказавъ это, онъ всталъ со стула и началъ молча взадъ и впередъ ходить по комнатѣ. Такъ прошло нѣсколько минутъ. Вдругъ онъ остановился, и посмотрѣвъ прямо въ глаза дочери, произнесъ рѣшительнымъ тономъ:

-- Намъ нужно двадцать-пять тысячъ фунтовъ, никакъ не менѣе, и не позже недѣли.

-- Столько! увы! это невозможно.

-- Я не думаю, чтобъ это было невозможно, сказалъ Колонна, продолжая смотрѣть ей пристально въ глаза.

-- Какъ! что вы хотите сказать?

-- Сядь, дитя мое, подлѣ меня, и я тебѣ все объясню.

Она повиновалась, и онъ сжалъ ея руку своими обѣими руками. Ея сердце, быть можетъ, вздрогнуло отъ смутнаго предчувствія того, что скажетъ ея отецъ, но ни ея лицо, ни ея рука, не выдали этого внутренняго волненія.

-- Въ этомъ домѣ теперь находится молодой человѣкъ, для котораго двадцать-пять тысячъ фунтовъ тоже самое, что нѣсколько грошей одному изъ нашихъ волонтеровъ, сказалъ итальянецъ.

-- Мистеръ Трефольденъ?

-- Мистеръ Трефильденъ. Онъ имѣетъ четыре или пять мильоновъ.

-- Да. Я помню, мы говорили объ этомъ за завтракомъ, нѣсколько недѣль тому назадъ.

-- И я тогда же далъ себѣ слово сдѣлать все на свѣтѣ, чтобъ привлечь его на нашу сторону.

-- Это будетъ нетрудно.

-- Конечно. Но мы должны сдѣлать болѣе.

-- Нельзя думать, однако, чтобъ онъ далъ намъ двадцать-пять тысячъ франковъ, сказала поспѣшно синьора Колонна.

-- Я хочу, чтобъ онъ намъ далъ мильонъ.

-- Мильонъ? Вы съ ума сошли!

-- Я хочу, чтобъ онъ намъ далъ мильонъ, дка-три, все, что онъ имѣетъ, если меньшей суммы не будетъ достаточно для спасенія Италіи! Слушай, Олимпія, мы знаемъ странную жизнь этого молодого человѣка. Мы знаемъ, какую онъ велъ простую, чистую, пастушескую жизнь. Мы видимъ, что онъ невиненъ и восторженъ, какъ дитя, что его сердцу доступны всѣ благородныя чувства, что его душа откликается всему прекрасному. Такимъ натурамъ свойственны великія дѣла; съ такои натурой мы можемъ сдѣлать все, что намъ нужно. Я смотрю на этого юношу, какъ на предопредѣленнаго освободителя Италіи, какъ на предопредѣленную жертву.

Олимпія вздохнула и покачала головой.

-- Еслибъ онъ былъ итальянецъ, то это было бы легко и позволительно.

-- Позволительно! воскликнулъ ея отецъ съ гнѣвомъ:-- въ нашемъ святомъ дѣлѣ всѣ средства позволительны. Сколько разъ мнѣ это повторять тебѣ, Олимпія?

-- Это пунктъ, padre mio, на которомъ мы никогда съ вами не сойдемся, отвѣчала нѣжно синьора: -- не будемъ лучше объ этомъ говорить.

Колонна бросилъ ея руку, быстро всталъ съ креселъ и началъ ходить взадъ и впередъ по комнатѣ въ сильномъ волненіи. Она также встала и спокойно дожидалась, пока онъ начнетъ говорить. Наконецъ, онъ остановился, провелъ рукой по лбу, и рѣзко произнесъ:

-- Вся тяжесть дѣла должна лечь на тебя, Олимпія.

-- Я сдѣлаю все, что могу, отвѣчала она.

-- Знаешь ли ты, что надо тебѣ дѣлать?

-- Я думаю. Кажется, я довольно часто это дѣлывала.

Колонна покачалъ головой.

-- Нѣтъ, этого недовольно. Ты должна влюбить его въ себя, должна женить его на себѣ.

-- Отецъ!

-- Это единственное, вѣрное средство достичь нашей цѣли. Онъ молодъ и впечатлителенъ -- ты одарена красотой, краснорѣчіемъ и той невѣдомой силой надъ людьми, которая уже привлекла къ намъ сотни и сотни пламенныхъ юношей. Черезъ недѣлю, онъ будетъ у твоихъ ногъ.

-- Вы хотите, чтобъ я продала себя! воскликнула Олимпія, съ презрѣніемъ, словно оскорбленная богиня.

-- Ради Италіи.

Олимпія съ какимъ-то дикимъ отчаяніемъ всплеснула руками и отошла къ окну.

-- Ради Италіи, повторилъ Колонна торжественно:-- ради того святаго дѣла, которому я посвятилъ тебя, дитя мое, съ той самой минуты, какъ ты явилась на свѣтъ. Ради того дѣла, которому я посвятилъ свою юность и возмужалость. Ради того дѣла, для выполненія котораго я не задумаюсь пойти на плаху, не задумаюсь пролить своими собственными руками твою невинную кровь.

-- Я лучше отдамъ кровь свою до послѣдней капли, чѣмъ исполнить то, что вы просите, сказала Олимпія, не поворачивая головы.

-- Мученикъ не можетъ выбирать тернія для своего святого вѣнца, отвѣчалъ Колонна строгимъ, рѣшительнымъ тономъ.

Она ничего не отвѣчала, и они оба молчали впродолженіе нѣсколькихъ минутъ. Наконецъ Колонна снова заговорилъ:

-- Имѣй мы деньги, успѣхъ нашъ почти вѣрный. Безъ денегъ же насъ ожидаетъ неминуемая гибель. Двадцать-пять тысячъ фунтовъ, умѣючи израсходованныхъ, одѣли бы шесть тысячъ человѣкъ; а съ шестью тысячами людей Гарибальди вошелъ бы въ Неаполь черезъ нѣсколько дней. Но что онъ говоритъ самъ? Что все должно дѣлать именемъ Сардиніи! Именемъ Сардиніи, которая не даетъ для борьбы ни одного солдата, ни одного гроша! Именемъ Сардиніи, король которой не смѣетъ поощрить нашихъ усилій, но готовъ воспользоваться плодомъ нашихъ побѣдъ! Нѣтъ, нѣтъ, Олимпія, намъ нужно не двадцать-пять тысячъ фунтовъ. Намъ нуженъ мильонъ. Съ мильономъ мы освободимъ нетолько Сицилію, но и Романію и возстановимъ великую республику. Имѣя мильонъ, мы отвергнемъ покровительство Виктора-Эмануила и всей монархической партіи.

-- Съ однимъ только мильономъ? сказала синьора Олимпія, сомнительно качая головой.

-- Съ однимъ или съ двумя, если два понадобятся; а они въ нашей власти. Что значитъ состояніе одного человѣка, или бракъ одной женщины въ сравненіи съ такими великими результатами? Что значитъ частный интересъ въ сравненіи съ честью и свободой великаго народа?

Олимнія молчала.

-- И тогда, продолжалъ Колонна съ жаромъ: -- съ римскимъ сенатомъ въ Капитоліи и съ диктаторомъ во главѣ римскихъ легіоновъ, мы бы сдѣлали то, чего Франція и Сардинія не могли сдѣлать. Мы прогонимъ австрійцевъ изъ Италіи и купимъ Венецію своей кровью.

Олимпія обернулась къ отцу. Лицо ея было очень блѣдно, а золотистые волосы, ярко блестѣвшіе на солнцѣ, окружали чело ея словно ореоломъ.

-- Довольно, сказала она тихо, спокойно: -- состояніе этого молодого человѣка будетъ куплено Италіи, если только его можно купить тою цѣною, которую я въ состояніи дать.

Колонна обнялъ ее и поцаловалъ въ лобъ.

-- Вотъ заговорила кровь Колонновъ, сказалъ онъ:-- еслибъ моя дочь даже отдала свое сердце другому, то я все-таки надѣюсь, что она откажется отъ него, хотя бы это былъ лучшій, храбрѣйшій изъ нашихъ итальянскихъ героевъ; я надѣюсь, что ея долгъ и любовь могутъ пойдти теперь рука въ руку.

-- Нѣтъ, ужь мы лучше оставимъ любовь въ сторонѣ, сказала она холодно.

-- Дай богъ, чтобъ я дожилъ до того дня, когда, благодаря тебѣ, дочь моя, наше отечество будетъ свободно отъ береговъ Адріатическаго моря до Тарентскаго залива.

-- Аминь, сказала Олимпія и вышла изъ комнаты.