XXXI.

О Швейцаріи.

Англійская сваха-любительница обыкновенно почтенная матрона -- плотная, толстая, добрая, съ наклонностью къ сантиментальности и дипломаціи. Она знаетъ, какъ свои пять пальцевъ, этикетъ сватовства и брака, и награждаетъ этимъ маленькимъ полезнымъ руководствомъ своихъ юныхъ друзей, какъ только они помолвлены. Когда въ церкви пасторъ читаетъ скучную проповѣдь, она забавляется тѣмъ, что про себя читаетъ службу вѣнчанія. Она любитъ романы, въ которыхъ много говорится о любви, и мисъ Бремеръ ставитъ гораздо выше Текерея. Мирить ссоры влюбленныхъ, очищать дорогу сватовству, располагать въ пользу сватьбы противящихся родственниковъ -- вотъ ея любимое занятіе. Въ каждомъ молодомъ человѣкѣ и молодой дѣвушкѣ, она видитъ только подходящій матеріалъ для своей дѣятельности.

Леди Арабела Валькиншо была подобная рьяная сваха. Она повыдала замужъ своихъ дочерей съ блестящимъ успѣхомъ, и питая безкорыстную любовь къ искуству сватовства, продолжала и теперь съ восторгомъ заниматься матримоніальными дѣлами всѣхъ своихъ юныхъ знакомыхъ. Сватовство для леди Арабелы было то же, что вистъ былъ для мистрисъ Батль. Это была ея священная обязанность, ея долгъ, ея призваніе, для которыхъ она родилась на свѣтъ. У нея были особыя теоріи на счетъ глазъ, цвѣта лица, лѣтъ и именъ; она даже углублялась въ невѣдомую физіологическую бездну относительно вопросовъ расы, родства, генеалогіи и врожденныхъ качествъ. Однимъ словомъ, она устроивала свои образцовые браки но собственному, своеобразному идеалу. Но ея идеалъ не былъ совершенно сантиментальный и не совершенно физіологическій. Она по преимуществу была женщина свѣтская и съ такимъ же интересомъ, если еще не съ большимъ, безпокоилась о соотвѣтствіи состояній, какъ и лицъ. Соединить состояніе въ десять тысячъ ежегоднаго дохода съ приданымъ въ пятьдесятъ тысячъ брачными узами было для леди Арабелы въ высшей степени интереснымъ предпріятіемъ. Для достиженія подобнаго результата, она не жалѣла никакихъ усилій и такъ пламенно хлопотала, словно отъ этого зависѣла ея собственная слава.

Такъ-какъ въ головѣ ея постоянно былъ осѣдланъ ея любимый конёкъ, то неудивительно, что увидавъ Саксена Трефольдена съ мисъ Гатертонъ, леди Арабела пришпорила его, и онъ понесся во весь духъ.

-- Вотъ была бы прелестная парочка! сказала она мистрисъ Бунванъ. Мистрисъ Бунванъ была жена красиваго епископа, очень высокая, аристократичная барыня, многими годами моложе мужа. Обѣ дамы стояли подлѣ хозяйки дома, которая продолжала попрежнему принимать гостей.

-- Вы полагаете? отвѣчала мистрисъ Бунванъ, качая сомнительно головой:-- я, право, не вижу, почему?

-- Какъ, милая мистрисъ Бунванъ... два такія великолѣпныя состоянія!

-- Тѣмъ менѣе причинъ жениться; который нибудь изъ нихъ женится изъ-за денегъ, возразила жена епископа: -- кромѣ того посмотрите, какая разница въ лѣтахъ.

-- Не болѣе пяти лѣтъ, отвѣчала Арабела.

-- Но вѣдь пять лѣтъ болѣе ей, а не ему. Какъ вы думаете, леди Кастельтауерсъ, были ли бы они хорошей парочкой?

-- Кто? Я не разслышала, возразила леди Кастельтауерсъ съ любезной улыбкой.

-- Мы говорили о мисъ Гатертонъ и о мистерѣ Трефольденѣ, сказала рьяная сваха.

Улыбка тотчасъ исчезла съ лица леди Кастельтауерсъ.

-- Я полагаю, что это былъ бы самый безразсудный бракъ, сказала она очень холодно: -- мистеръ Трефольденъ еще мальчикъ и не имѣетъ никакого положенія въ свѣтѣ, кромѣ того, которое ему доставило случайное богатство.

-- Но состояніемъ дается положеніе, сказала леди Арабела, энергично защищаясь и думая, быть можетъ, о своемъ собственномъ замужествѣ.

-- У мисъ Гатертонъ большое состояніе, и потому она можетъ искать въ бракѣ болѣе, чѣмъ однѣ деньги, отвѣчала леди Кастельтауерсъ, слегка покраснѣвъ и поспѣшно перемѣнна разговоръ.

Мистрисъ Бунванъ и леди Арабела переглянулись съ едва скрытой улыбкой. Отойдя нѣсколько шаговъ отъ хозяйки дома, онѣ однакожь заговорили снова о томъ же предметѣ.

-- Ихъ соединенное состояніе, продолжала леди Арабела: -- простиралось бы до пяти мильоновъ, если не болѣе. Подумайте только, пять мильоновъ.

-- Вы не разсчитывайте на сочувствіе леди Кастельтауерсъ, сказала жена епископа многозначительно.

-- Конечно, нѣтъ. Хотя, еслибъ дѣло шло о графской коронѣ...

-- Я думаю, что дѣло идетъ о графской коронѣ.

Леди Арабела покачала головой.

-- Ни мало, отвѣчала она: -- я всегда зорко наблюдаю за молодыми людьми и очень хорошо знаю, въ кого влюбленъ юный графъ.

-- Неужели?

-- Онъ по уши влюбленъ въ синьору Колонну, и это продолжается уже нѣсколько лѣтъ.

-- А леди Кастельтауерсъ это извѣстно?

-- Не думаю.

-- И вы полагаете, что они въ тайнѣ дали другъ другу слово?-- Ахъ! нѣтъ. Я даже увѣрена, что синьора Колонна не поощряетъ его ухаживанья, что дѣлаетъ ей много чести.

-- Этотъ бракъ былъ бы очень непріятенъ для леди Кастельтауерсъ, замѣтила мистрисъ Бунванъ.

-- Это поразило бы ее въ самое сердце.

-- Она такъ горда.

-- И такъ бѣдна.

Еслибъ леди Кастельтауерсъ не была графиня, изъ рода Гольм-Пирпойнтъ, и дочь лорда, то леди Арабела Валькиншо никогда бы ей не простила ея бѣдности. Она принадлежала къ тому громадному количеству людей, которое считаетъ бѣдность преступленіемъ.

Между тѣмъ мисъ Гатертонъ нашла, къ своему великому удивленію, что Саксенъ нетолько умѣлъ танцовать, но даже очень пріятно разговаривалъ, несмотря на свою застѣнчивость. Она рѣшилась его развернуть и не жалѣла усилій, ибо его наивность очень забавляла ее.

-- Я не хочу, чтобъ вы меня довели до мѣста, мистеръ Трефольденъ, и бросили, сказала она, когда кончилась кадриль и пары расхаживали взадъ и впередъ но залѣ:-- вы должны сѣсть со мною въ этотъ уголокъ и поразсказать мнѣ кое-что о Швейцаріи.

-- Я очень радъ, что нашелъ человѣка, котораго интересуетъ этотъ предметъ, сказалъ Саксенъ:-- я могу говорить о немъ безъ устали.

-- Конечно. Я только удивляюсь, какъ вы можете переносить эту жизнь мишуры и ложнаго блеска, послѣ свободы вашихъ родныхъ горъ и долинъ. Развѣ вамъ не противны любезныя лжи и коварныя улыбки нашего общества?

Саксенъ взглянулъ на нее съ изумленіемъ.

-- Что вы хотите этимъ сказать? воскликнулъ онъ:-- общество выказало до сихъ поръ въ отношеніи меня столько доброты, что я и не подозрѣвалъ существованія коварныхъ улыбокъ и любезной лжи.

Мисъ Гатертонъ громко разсмѣялась.

-- Погодите, вы сами наткнетесь на нихъ, когда поживете подолѣе между нами.

-- Надѣюсь, что нѣтъ. Я былъ бы очень несчастливъ, еслибъ ваши слова оправдались.

-- Ну, такъ не вѣрьте имъ, и наслаждайтесь вашими иллюзіями, пока можете. Я давно уже пережила свои и очень объ этомъ сожалѣю. Но будемте говорить о чемъ нибудь повеселѣе... о Швейцаріи. Охотились ли вы когда-нибудь за сернами?

-- Сотни разъ.

-- Ахъ! какъ прелестно. Вѣроятно высоко-высоко на снѣжныхъ вершинахъ?

-- Да, въ снѣгу, по окраинамъ страшныхъ безднъ, по ледникамъ, однимъ словомъ вездѣ, куда серна можетъ прыгнуть и человѣкъ за ней послѣдовать, отвѣчалъ Саксенъ съ энтузіазмомъ.

-- Это очень опасная охота? спросила мисъ Гатертонъ.

-- Она, конечно, не такъ опасна для напрактиковавшагося туземнаго горца, какъ для новаго чужеземца. Но вѣдь настоящая охота не можетъ быть безъ опасности.

-- Отчего?

-- Охота безъ опасности -- простая бойня. Рискъ никогда не долженъ быть только на сторонѣ бѣднаго звѣря.

-- Это справедливо и благородно, съ жаромъ сказала мисъ Гатертонъ.

Саксенъ покраснѣлъ и смѣшался.

-- Я нетолько гонялся за сернами по ледникамъ, но преслѣдовалъ ихъ даже по скатамъ бездны, произнесъ онъ торопливо:-- я застрѣлилъ нынѣшней весной одну серну, пока она стояла на выступѣ, между двумя разсѣлинами во льду. Мнѣ не слѣдовало стрѣлять, а нужно было обождать, пока она вышла на открытое мѣсто. Но я не вытерпѣлъ, и когда поравнялся съ нею, она уже катилась мертвая въ пропасть. Мнѣ оставалось одно изъ двухъ: или вытащить ее, или бросить.

-- Такъ вы вырубили во льду ступеньки, какъ рисуютъ на картинкахъ, въ книгахъ альпійскаго клуба?

-- Нѣтъ, я просто привязалъ веревку, которую всегда носятъ съ собою горные житали, къ ружью и перекинулъ его черезъ разсѣлину; укрѣпивъ ружье съ обѣихъ сторонъ, я опустился по веревкѣ внизъ. Достигнувъ до серны, а обвязалъ ее другой веревкой, и возвратившись наверхъ, вытащилъ ее. Ничего не можетъ быть легче этого. Ребёнокъ можетъ сдѣлать это, если только онъ привыкъ ко льду и не боится. Вообще, на ледникахъ только безразсудные и трусливые люди могутъ быть въ опасности.

-- Ну, а какія у васъ есть еще охоты? спросила мисъ Гатертонъ:-- есть въ Гризонахъ орлы?

-- Есть, но гораздо меньше, чѣмъ прежде. Въ послѣдніе три года я застрѣлилъ не болѣе пяти или шести, но ребёнкомъ я разорилъ много орлиныхъ гнѣздъ. Потомъ вы знаете, у насъ зимой бываютъ волки и иногда забѣгаетъ бурый медвѣдь.

-- Вы застрѣлили ли когда-нибудь медвѣдя, мистеръ Трефольденъ? спросила съ живѣйшимъ интересомъ мисъ Гатертонъ.

-- Двухъ, отвѣчалъ Саксенъ, съ дѣтской гордостью: -- и изъ ихъ шкуры сдѣлалъ коверъ для саней. Вы никогда не бывали въ Швейцаріи?

-- Да, я была, отвѣчала мисъ Гатертонъ:-- но только въ избитыхъ мѣстахъ и подъ строгимъ присмотромъ курьера, словно сумасшедшій подъ присмотромъ сторожа.

-- Ну, такъ вы ничего не знаете, вы не видали ни страны, ни народа, воскликнулъ Саксенъ:-- Швейцарія, которую обожаютъ швейцарцы -- это дикая, свободная, нагорная страна, гдѣ нѣтъ ни дорогъ, ни трактировъ, ни туристовъ, ни проводниковъ, а только темные, сосновые лѣса и открытыя поляны, родина сурковъ и сернъ.

-- Я видѣла только одну серну, сказала мисъ Гатертонъ:-- и то лѣнивую, разжирѣвшую въ клѣткѣ.

-- Конечно, вы никогда не бывали въ Швейцаріи зимой?

-- О! нѣтъ.

-- Однако, это самое великолѣпное время для путешествія. Всѣ террасы и долины покрыты снѣгомъ, и высокія пики возвышаются надъ ними словно обелиски, изъ бѣлаго мрамора; даже сосны, и тѣ бѣлыми гигантами выступаютъ на синевѣ неба. Это словно міръ до созданія цвѣтовъ радуги.

-- Какой вы энтузіастъ! со смѣхомъ произнесла мисъ Гатертонъ.

-- Я люблю свою родину, отвѣчалъ Саксенъ.

-- Вы напрасно это говорите. Но что вы можете дѣлать зимой, въ этихъ дикихъ долинахъ, окруженные со всѣхъ сторонъ снѣгами?

-- Насъ снѣгъ не заточаетъ. У насъ есть сани, и чѣмъ больше снѣгу на дорогахъ и горныхъ проходахъ, тѣмъ сани летятъ быстрѣе. Вы бы посмотрѣли на Рейнскую долину, между Туромъ и Туасломъ, въ свѣтлый день, когда сани снуютъ взадъ и впередъ по блестящему на солнцѣ снѣгу, и когда воздухъ полонъ веселаго дребезжанія бубенчиковъ.

-- О! какъ это должно быть прелестно!

-- Дѣйствительно, это прелестно. Кромѣ катанья на саняхъ, мы бѣгаемъ на конькахъ, стрѣляемъ въ цѣль, точимъ изъ дерева игрушки и исполняемъ зимнюю работу на фермѣ; иногда же, когда покажется въ окрестности волкъ или кабанъ, мы дѣлаемъ большую ночную охоту съ факелами. Зима -- настоящее время для наслажденій въ Швейцаріи! Спросите какого угодно швейцарца, только не городского, и онъ вамъ скажетъ то же самое.

-- Вы вѣроятно намѣрены возвратиться когда нибудь въ Швейцарію? спросила мисъ Гатертонъ.

-- Еще бы! воскликнулъ Саксенъ: -- вѣдь это мое отечество, мой домъ!

-- Такъ еслибъ я пріѣхала когда-нибудь на Рождество въ Куръ, вы бы мнѣ показали ваши зимнія забавы?

-- Конечно, съ величайшимъ счастьемъ, воскликнулъ Саксенъ:-- я бы выписалъ для васъ изъ Канады самыя восхитительныя санки, устроилъ бы охоту на кабана при факелахъ, Schützen Fest; приготовилъ бы вамъ сурка въ видѣ комнатной собачки, и вы познакомились бы съ моимъ дорогимъ отцомъ, за котораго вы навѣрно полюбили бы Швейцарію, даже еслибъ она не имѣла никакихъ прелестей.

-- Съ вашимъ отцомъ? сказала мисъ Гатертонъ:-- я и не знала, что вашъ отецъ живъ.

-- Онъ мой дядя, отвѣчалъ молодой человѣкъ:-- но усыновилъ меня. Онъ лютеранскій пасторъ, удивительно ученый человѣкъ, набоженъ, какъ святой, и простъ, какъ дитя.

-- Я слышала, что вы сами очень учены, мистеръ Трефольденъ, сказала мисъ Гитертонъ, поспѣшно вставая съ мѣста: -- но что это заиграли? вальсъ. Вы вальсируете?

-- Посмотрите, отвѣчалъ Саксенъ, со смѣхомъ: -- это нашъ національный танецъ, единственный, который я зналъ до тѣхъ поръ, пока научился, нѣсколько недѣль тому назадъ, вашимъ страшнымъ кадрилямъ.

Черезъ минуту онъ обнялъ рукой талію мисъ Гатертонъ и летѣлъ по залѣ, быстро и граціозно кружась, какъ только умѣютъ швейцарцы и нѣмцы. Мисъ Гатертонъ была въ восторгѣ; она цѣнила болѣе всего на свѣтѣ хорошаго танцора, а Саксенъ вальсировалъ лучше всѣхъ въ залѣ.

Она съ большимъ удовольствіемъ проговорила бы и протанцовала съ нимъ весь вечеръ, ибо мисъ Гатертонъ всегда дѣлала то, что ей нравилось, и не обращала никакого вниманія на то, что будутъ говорить о ней; и Саксенъ съ своей стороны охотно продолжалъ бы вальсировать и расхваливать швейцарскую жизнь, и вальсировать до тѣхъ поръ, пока наступила бы пора ей ѣхать; но этому не суждено было осуществиться. Леди Кастельтауерсъ, которая въ качествѣ хозяйки всегда знала, что дѣлаютъ ея гости, не была согласна допустить что-нибудь подобное. Она послала своего сына пригласить на слѣдующую кадриль богатую наслѣдницу, а Саксена сама передала съ рукъ на руки синьорѣ Колоннѣ.

Къ этому времени пріѣздъ гостей прекратился и вскорѣ начался разъѣздъ; послѣ ужина, залы быстро опустѣли, а къ двумъ часамъ ужь никого не осталось, кромѣ тѣхъ немногихъ, которые должны были ночевать въ замкѣ.

Виконтъ и леди Элиръ удалились съ привезенными камердинеромъ и горничной въ отведенныя имъ комнаты; молодые люди всѣ сошли внизъ въ курильню; Колонны вмѣсто того, чтобъ пойдти спать, какъ остальные гости, отправились въ свой кабинетъ, въ осьмиугольной башнѣ. Имъ нужно было о многомъ переговорить. Мистеръ Томсонъ, либеральный членъ парламента, привезъ имъ извѣстіе отъ Гарибальди и пачку писемъ отъ лондонскихъ и туринскихъ друзей; мисъ Гатертонъ и мистеръ Валькиншо обѣщались пожертвовать большія суммы денегъ въ итальянскій фондъ; а мистрисъ Бунванъ взялась распространить между своими знакомыми воззваніе къ пожертвованіямъ. Съ Эшеровъ и лорда Боксгиля, конечно, нечего было взять. Они, подобно леди Кастельтауерсъ, смотрѣли на свободу, какъ на нѣчто неприличное, вульгарное, и на патріотовъ, какъ на мошенниковъ.

Прочитавъ всѣ письма и сдѣлавъ необходимыя отмѣтки въ записной книгѣ, отецъ и дочь встали, чтобы проститься и идти спать.

-- Ты еще ничего не сдѣлала, Олимпія, произнесъ итальянецъ:-- а вотъ уже прошло четыре дня.

-- Я знаю.

-- Я говорилъ съ нимъ, раза два или три, о нашемъ святомъ дѣлѣ и онъ слушалъ меня съ охотой; но я нарочно не шелъ далѣе. Кто твое дѣло. Чего же ты мѣшкаешь?

-- Я не буду откладывать болѣе, отвѣчала съ нетерпѣніемъ Олимпія:-- я начну сегодня.

-- Онъ такъ богатъ! воскликнулъ Колонна:-- Италія такъ бѣдна и каждое письмо, которое мы получаемъ оттуда, молитъ о помощи.

-- Не понукайте меня; я сказала, что начну нынче, а вонъ уже небо сѣрѣетъ на востокѣ.

Она поспѣйшно простилась съ отцомъ и пошла вдоль длиннаго корридора въ свою отдаленную комнату. Сѣроватое небо успѣло побѣлѣть и изъ бѣлаго превратиться въ огненное при восходѣ солнца, прежде чѣмъ Олимпія подумала снять съ себя бальное платье и искать отдыха во снѣ. Чему же было удивляться, если ея глаза, когда она наконецъ бросилась полуодѣтая на постель, казались страшными, впалыми, а щоки были почти такъ же бѣлы, какъ подушки.