На Востокѣ.
Крошечная яхточка стоитъ на якорѣ въ гавани Александрійской, и двое молодыхъ франковъ, у одного изъ которыхъ правая рука на перевязи, бродятъ по городу, упиваясь полной грудью обаятельными ощущеніями перваго дня, проводимаго на Востокѣ.
Александрія далеко не даетъ выгоднаго понятія о восточныхъ городахъ. Это -- дюжинный, торговый, приморскій городъ, построенный на европейскій ладъ, одаренный пресквернымъ климатомъ, весьма немногими архитектурными древностями и ровно никакими живописными окрестностями. Но, какъ бы тамъ ни было, а все-таки -- Востокъ, слѣдовательно новый міръ для тѣхъ, которые не видали Каира, Смирны или Константинополя.
Итакъ юные франки слоняются, сами не зная куда, въ состояніи, близкомъ къ блаженному одурѣнію, не примѣчая ни голода, ни жажды, ни усталости, ни даже жара, который, хотя теперь не болѣе девяти часовъ утра, палитъ невыносимо.
Первымъ дѣломъ, едва ступивъ на берегъ, они углубляются въ арабскій кварталъ, пробираясь черезъ цѣлый лабиринтъ вонючихъ переулочковъ, обстроенныхъ глухими, безоконными жилищами, имѣющими видъ, точно они обернулись спиною къ улицѣ, и затѣмъ выходятъ въ болѣе приличныя улицы, гдѣ дома такъ высоки, что такъ и ожидаешь, что вотъ-вотъ повалятся тебѣ на голову, а рѣшетчатые балконы только что не сходятся другъ съ другомъ, и небо является въ видѣ узенькой, ярко синей полоски гдѣ-то высоко надъ головами. Тутъ на каждомъ углу валяются нищіе, голосисто взывающіе къ Аллаху и проходящимъ, снуютъ ослы съ своими мальчишками-вожатыми, шумливыми, надоѣдливыми и картинно-оборванными, въ ногахъ толкаются бродяги-собаки, голодныя и задорныя, повременамъ арабскій всадникъ мчится какъ шальной, и передъ нимъ вправо и влѣво разбѣгаются пѣшеходы. Тутъ же и лавки, настежь раскрытыя; изъ нихъ нѣкоторыя пестрѣютъ роскошными шалями и щелковыми матеріями, другія -- богатыми коврами, отъ третьихъ вѣетъ благоуханіемъ драгоцѣнныхъ камедей и пряностей, еще другія красуются сверкающими дамасскими саблями и кинжалами. Въ каждой лавкѣ на порогѣ или прилавкѣ, съ подогнутыми подъ себя ногами, возсѣдаетъ продавецъ, и покуриваетъ свою оправленную серебромъ трубку, одинаково равнодушный къ числу покупателей и ударамъ рока. Далѣе мавританская арка изъ камня нѣжнаго сливочнаго цвѣта позволяетъ заглянуть въ тѣнистый внутренній дворъ, окруженный рѣшотчатыми окнами, съ. пальмою и фонтаномъ посерединѣ. Узенькій, дрожащій солнечный лучъ прямой стрѣлою падаетъ на широкую зеленую листву, на искрящіеся брызги и на глиняный кувшинъ, стоящій у фонтана, какъ разъ такой кувшинъ, изъ какого Моргьяна заливала разбойниковъ кипучимъ масломъ въ дни добраго калифа Гаруна Аль Рашида. А вотъ и партія ширококопытныхъ верблюдовъ, навьюченныхъ вязанками хвороста, занимающими почти всю ширину улицы, выступающихъ молчаливо и съ видомъ упрямаго спокойствія, подъ надзоромъ лоснящихся негровъ-невольниковъ, въ бѣлыхъ чалмахъ и бѣлыхъ повязкахъ вокругъ бедръ. Чтобы избѣжать столкновенія съ этимъ шествіемъ, наши франки бросаются въ темный сводчатый рядъ лавокъ, освѣщ иныхъ сверху. Это -- базаръ, цѣлая катакомба проходовъ, наполненныхъ восточными товарами и восточными благовоніями. Есть цѣлые ряды, въ которыхъ не продается ничего, кромѣ туфель; въ другихъ торгуютъ одними ювелирскими издѣліями, или одними мѣхами, или табакомъ, шелковыми матеріями, конфектами и москательными товарами, книгами, стеклянной посудой, издѣліями изъ слоновой кости, сбруями, губками, и даже набойными манчестерскими бумажными тканями, шеффильдскими ножевыми издѣліями и ковентрійскими лентами. Здѣсь толчется пестрая толпа европейцевъ и азіатцевъ, нетерпѣливыхъ арабовъ съ повязкой изъ верблюжьяго волоса на лбу, сановитыхъ мусульманъ въ чалмахъ и завороченныхъ кверху туфляхъ, грековъ въ алыхъ камзолахъ и многоскладныхъ юбкахъ сомнительной бѣлизны, дервишей въ высокихъ поярковыхъ шапкахъ, пышно-разодѣтыхъ драгомановъ въ безконечной ширины кисейныхъ шароварахъ, армянъ, коптовъ, сирійцевъ, негровъ, евреевъ всѣхъ странъ и земель, и путешественниковъ со всѣхъ точекъ земного шара.
Водопродавецъ несетъ на головѣ кувшинъ съ шербетомъ, побрякивая своими мѣдными чарками въ ушахъ прохожихъ; пирожникъ предлагаетъ слоеные пирожки съ дынею; далѣе изъ фруктовой лавки, гдѣ она вѣроятно покупала "сирійскіе яблоки, оманскіе персики и египетскіе лимоны", выходитъ сама прелестная Амина, а за нею тотъ самый носильщикъ о которомъ повѣдано намъ, что онъ былъ "мужъ разумный, начитанный въ разныхъ исторіяхъ".
Блуждая такимъ образомъ среди живаго волшебства воплощенной арабской сказки, молодые люди, подкрѣпивъ себя шербетомъ, влѣзаютъ на пару чистокровныхъ, ретивыхъ... ословъ, и отправляются осматривать развалины древней Александріи. Развалины эти находятся за чертою городскихъ стѣнъ, посреди песчаной, знойной, бугористой степи, простирающейся на много миль вдоль блестящаго моря. Тутъ осматриваютъ они помпееву колонну, клеопатринъ обелискъ, и цѣлую груду обрушивающихся стѣнъ и обломковъ, обросшихъ пестрымъ покровомъ дикихъ растеній въ полномъ цвѣту. Здѣсь, гдѣ нѣкогда высился храмъ Серапида, съ своею папертью, къ которой вели сто гранитныхъ ступеней, дикая морская чайка вольно порхаетъ, невспугнутая человѣческой рукой, и шакалы устроили свои логовища, а путники вполголоса поминаютъ могучіе, минувшіе вѣка, библіотеки, дворцы, нѣкогда бывшіе славою и дивомъ Востока -- академіи, возникшія и павшія вмѣстѣ съ философскими системами, преподаваемыми въ стѣнахъ ихъ -- историковъ, метафизиковъ и поэтовъ, самые памятники которыхъ давнымъ-давно смѣшались съ прахомъ, тогда какъ рѣчи ихъ преданы безсмертію.
Наконецъ, измученные до упада, франки наши помышляютъ объ отдыхѣ и возвращеніи въ городъ. Здѣсь они поселяются въ англійскомъ отелѣ, гдѣ остальной день до вечера посвящаютъ купанію, обѣду и кейфу. Затѣмъ они снова отправляются, на этотъ разъ къ англійскому консулу съ визитомъ.