Я попросилъ у него позволенiя соснуть и бросился на постель.
И въ самомъ-дѣлѣ, въ головѣ у меня было столько крови, что я заснулъ. Это мой послѣднiй сонъ въ этомъ родѣ.
Мнѣ снилось.
Мнѣ снилось, что была ночь, и что я былъ у себя въ кабинетѣ съ двумя или съ тремя прiятелями, какими не помню.
Жена моя лежала подлѣ, въ спальнѣ, и спала съ нашимъ ребенкомъ.
Мы говорили въ полголоса, и то что мы говорили, пугало насъ.
Вдругъ, мнѣ послышался гдѣ-то, въ другихъ комнатахъ шумъ: шумъ слабый, странный, неопредѣленный.
Друзья мои слышали его, также какъ я. Мы стали прислушиваться: какъ-будто кто глухо отпиралъ замокъ, или потихоньку пилилъ засовы.
Было что-то ужасавшее насъ: мы испугались. Подумали было, что это воры забрались ко мнѣ въ такой позднiй часъ ночи.
Рѣшено было идти посмотрѣть. Я всталъ, взялъ свѣчку: друзья мои пошли за мною.
Мы прошли спальню: жена моя спала съ ребенкомъ.
Ввошли въ гостиную. Ничего. Портреты неподвижно висѣли въ золотыхъ рамахъ на красныхъ обояхъ. Мнѣ показалось, что дверь изъ гостиной въ столовую была не на своемъ мѣстѣ.
Мы вошли въ столовую; обошли ее кругомъ. Я шолъ впереди. Дверь въ сѣни была крѣпко заперта, окна тоже. У печки я увидѣлъ, что шкапъ съ бѣльемъ былъ отверенъ, и что дверца была откинута на уголъ стѣны, какъ-будто для того, чтобъ скрыть что-то.
Это меня удивило. Мы подумали, что за дверью кто-то спрятался.
Я хотѣлъ притворить ее: она не давалась. Удивленный, я рванулъ сильнѣе; она подалась внезапно и открыла маленькую старушонку, съ висящими руками, съ закрытыми вѣками, неподвижно-стоявшую и будто приклеенную къ углу стѣны.
Все это было до того отвратительно, что отъ одного воспоминанiя волосы у меня становятся дыбомъ.
Я спросилъ у старухи: что вы здѣсь дѣлаете?
Она не отвѣчала.
Я спросилъ ее: кто вы такая?
Она не отвѣчала, не тронулась съ мѣста и не раскрыла глазъ.
Друзья сказали: -- это, вѣроятно, сообщница тѣхъ, что вошли сюда съ злымъ умысломъ; они бѣжали, услышавъ шаги наши; она, вѣроятно, не могла бѣжать и спряталась здѣсь.
Я снова спросилъ ее; она оставалась безъ голоса, безъ движенiя, безъ взгляда.
Одинъ изъ насъ толкнулъ ее: она упала.
Она упала, какъ кусокъ дерева, какъ мертвое тѣло.
Мы шевелили ее ногами, потомъ двое изъ насъ подняли ее и снова прислонили къ стѣнѣ. Она не подавала признака жизни. Ей кричали въ ухо: она оставалась нѣма, какъ глухая.
Однакожъ, мы теряли терпѣнiе и раздраженiе стало проглядывать изъ нашего страха. Одинъ изъ насъ сказалъ: свѣчку ей подъ подбородокъ. Я поднесъ ей зажженную свѣчку подъ самый подбородокъ. Тогда она открыла на половину одинъ глазъ, глазъ пустой, мутный, ужасный и который не смотрѣлъ.
Я принялъ свѣчку и сказалъ: -- А! Наконецъ-то! Заговоришь ли ты, старая вѣдьма? кто ты?
Глазъ закрылся, какъ-будто самъ собою.
-- Ну, ужь это черезъ-чуръ! сказали другiе. Опять свѣчку, опять! Она заговоритъ у насъ!
Я снова подставилъ подсвѣчникъ подъ бороду старухи.
Тогда она медленно открыла два глаза, посмотрѣла на всѣхъ насъ поодиночкѣ, потомъ, вдругъ нагнувшись, задула свѣчку ледянымъ дыханьемъ. Въ туже минуту я почувствовалъ, какъ три острые зуба впились во мракѣ въ мою руку.
Я проснулся, дрожа всѣмъ тѣломъ и облитый холоднымъ потомъ.
Добрый священникъ сидѣлъ у моей постели и читалъ молитвы.
-- Долго я спалъ? спросилъ я его.
-- Сынъ мой, отвѣчалъ онъ, вы спали часъ. Къ вамъ привели вашего ребенка: она ждетъ васъ тамъ, въ сосѣдней комнатѣ. Я не велѣлъ васъ будить.
-- О, закричалъ я. Дочь! Дайте мнѣ дочь мою!