Она такая свѣженькая, розовенькая, у нея такiе большiе глаза -- прехорошенькая дѣвочка!
На нее надѣли платьице, которое къ ней очень идетъ.
Я схватилъ ее, поднялъ, посадилъ ее къ себѣ на колѣна, цѣловалъ ее волосы...
Почему же она не съ матерью? -- Мать больна, бабушка тоже. Это хорошо.
Она смотрѣла на меня удивленными глазами. Она давалась и ласкать себя, и обнимать, и цѣловать; но иногда бросала безпокойные взгляды на свою няню, которая плакала въ уголку.
-- Маша! говорилъ я, голубчикъ мой Маша!
Я сильно прижалъ ее къ груди, переполненной рыданiями. Она слабо вскрикнула: -- О, вы мнѣ сдѣлали больно, сударь! сказала она.
Сударь! Вотъ уже скоро годъ, какъ она не видала меня, бѣдное дитя мое. Она забыла меня, забыла мое лицо, рѣчь, звукъ голоса; да и кто узналъ бы меня съ этой бородой, въ этомъ платьѣ, и такого блѣднаго? И вотъ я уже вытертъ изъ этой памяти, единственной, въ которой хотѣлъ бы еще жить. Какъ! я болѣе уже не отецъ, я осужденъ не слышать болѣе дѣтскаго слова, которое такъ сладко, что не остается въ языкѣ взрослыхъ: папа!
И однакожъ, услышать его хоть одинъ разъ изъ этихъ устъ, одинъ только разъ, -- вотъ все чего я просилъ за сорокъ лѣтъ жизни, которые у меня отнимаютъ.
-- Послушай, Маша, сказалъ я ей, собравъ ея крошечныя рученки въ мою руку, -- неужели ты меня не знаешь?
Она посмотрѣла на меня своими прекрасными глазами и отвѣтила: -- конечно, нѣтъ.
-- Смотри хорошенько, повторилъ я. Неужели, въ самомъ-дѣлѣ, не знаешь кто я такой?
-- Знаю, отвѣчала она: господинъ.
Увы! любить горячо одно только существо въ мiрѣ, любить его всею своей любовью, видѣть его передъ собою, знать что оно на васъ смотритъ, говоритъ съ вами, отвѣчаетъ вамъ и не узнаетъ васъ! хотѣть отъ одного его только утѣшенiй и видѣть, что оно одно только не понимаетъ, какъ вы нуждаетесь въ нихъ передъ скорою смертью.
-- Маша, есть у тебя отецъ?
-- Есть.
-- Есть! такъ гдѣ же онъ?
Она подняла на меня удивленные глазки: -- ахъ, вы не знаете? Онъ умеръ.
Тутъ она закричала: я чуть не уронилъ ее.
-- Умеръ, сказалъ я. Знаешь ли ты, Маша, что это такое умеръ?
-- Да-съ, отвѣчала она: онъ въ землѣ и на небѣ.
И потомъ сама прибавила:
-- По утрамъ и вечерамъ я всегда молюсь за него, на колѣнахъ у мамаши.
Я поцѣловалъ ее въ лобъ. -- Скажи-ка, Маша, мнѣ твою молитву.
-- Это нельзя. Молитву не говорятъ днемъ. Приходите ныньче вечеромъ къ намъ; я вамъ прочту ее.
Съ меня было довольно. Я перебилъ ее:
-- Маша, я твой отецъ.
-- А! сказала она.
-- Хочешь, чтобъ я былъ твоимъ папашей? прибавилъ я.
Она отвернулась. -- Нѣтъ! мой папаша былъ гораздо лучше.
Я покрылъ ее поцѣлуями и слезами. Она силилась высвободиться изъ моихъ рукъ и кричала: вы колетесь своею бородою -- мнѣ больно.
Тогда я снова посадилъ ее на колѣна, не спуская глазъ съ нея, и потомъ спросилъ:
-- Маша, умѣешь читать?
-- Умѣю, отвѣчала она. Я умѣю читать. Мамаша заставляетъ меня читать буквы!
-- Ну-ка, почитай немножко, сказалъ я, показывая на бумагу, которую она мяла въ маленькихъ ручонкахъ.
-- Она подняла свою хорошенькую головку. -- Я умѣю читать только басни.
-- Нужды нѣтъ, попробуй, ничего!
Она развернула бумагу и начала складывать, указывая пальчикомъ: -- П, Р, И, при, Г, О, го, В, О, Р, Ъ, воръ. Приговоръ...
Я вырвалъ у нея бумагу. Она читала мнѣ мой смертный приговоръ. Нянька дорогой купила его за су. Мнѣ онъ стоитъ подороже!
Нѣтъ словъ для передачи того, что я чувствовалъ. Порывъ мой испугалъ ее; она чуть не плакала; вдругъ, она мнѣ сказала: отдайте жъ мою бумагу! Я буду играть ею!
Я отдалъ ее нянькѣ. -- Унесите ее.
И я упалъ на стулъ мрачный, покинутый, отчаянный!
Вотъ когда бы прiйти имъ; я болѣе ничѣмъ не дорожу; послѣдняя фибра моего сердца порвана. Теперь я годенъ для того, что они хотятъ дѣлать.