спокойно идти прямо къ нашимъ пост ѣ лямъ, но все лицо двигалось, брови прыгали, щеки отдувались и опускались, а ноги д ѣ лали все навыворотъ. Николай шелъ около его и одну руку держалъ около спины, а другую около св ѣ чки на всякій случай. Карлъ Иванычъ взошелъ въ пустое пространство между нашими постелями, сначала грозно посмотр ѣ лъ на насъ; отъ него пахло какой-то гарью съ уксусомъ и табакомъ; ничего похожаго не было съ обыкновеннымъ его запахомъ; потомъ, уб ѣ дившись, что мы спимъ, онъ оперся об ѣ ими руками о ст ѣ ну даже и той рукой, въ которой была св ѣ чка — сало потекло по ст ѣ н ѣ, и св ѣ чка потухла; горячій фитиль остался въ его ладони и должно быть обжегъ его ужасно, но онъ хладнокровно посмотр ѣ лъ на свою ладонь, потомъ опять на насъ, сталъ улыбаться и выговорилъ съ милымъ сердечнымъ выраженіемъ: «liebe Kinder»,[148] но въ это самое время я съ ужасомъ услыхалъ, какъ забурчало у него въ живот ѣ, потомъ въ горл ѣ; онъ сталъ вытягивать шею, подаваться впередъ и какъ будто хот ѣ лъ бодать ст ѣ ну......... Когда Николай съ Савеліемъ унесли его и вычистили сл ѣ ды его присутствія, «такъ вотъ какъ Карлъ Иванычъ въ Москв ѣ испортился», подумалъ я. «Ахъ, какой ужасъ», у меня проб ѣ жалъ морозъ по кож ѣ, и я вздохнулъ съ отвращеніемъ, когда вспомнилъ, что сд ѣ лалось изъ всегда спокойнаго, величаваго, добраго старика, Карла Иваныча. Несмотря на этотъ отвратительный эпизодъ, я заснулъ, мечтая о Соничк ѣ.