Продолженіе 23-ей главы.
<10 л ѣ тъ посл ѣ того дня, какъ было написано это письмо, я им ѣ лъ его въ рукахъ. Много разъ перечелъ я его, много провелъ часовъ, размышляя о немъ и стараясь понять то, что чувствовала maman въ то время, какъ она его писала, и много, много пролилъ надъ нимъ слёзъ — слёзъ печали и умиленія. Вотъ что значило это письмо: тяжелое, грустное предчувствіе со дня нашего отъ ѣ зда запало въ душу maman, но она такъ привыкла не думать о себ ѣ, а жить только счастіемъ другихъ, что, предчувствуя несчастіе, она думала только о томъ, чтобы скрыть это предчувствіе отъ другихъ, и молила Бога о томъ, чтобы несчастіе это постигло ее одну. Для нея одной не могло быть несчастія: она жила въ другихъ. Наталья Савишна, которая обожала ее, наблюдала за ея вс ѣ ми поступками и движеніями и понимала ихъ такъ, какъ наблюдаютъ и понимаютъ только т ѣ, которые страстно любятъ, говорила мн ѣ, что она вскор ѣ посл ѣ нашего отъ ѣ зда зам ѣ тила перем ѣ ну въ maman. Она была какъ будто весел ѣ й, безпрестанно занималась ч ѣ мъ-нибудь, не сиживала, какъ прежде, когда бывало папа у ѣ зжалъ, въ его кабинет ѣ посл ѣ чаю, не грустила, а очень много читала, играла и занималась д ѣ вочками. Когда же занемогла, то, по словамъ Натальи Савишны, только во время бреду безпрестанно молилась и плакала, а какъ только приходила въ себя, то была чрезвычайно спокойна и вс ѣ мъ занималась: разспрашивала обо вс ѣ хъ подробностяхъ, касавшихся [?] до д ѣ вочекъ и даже хозяйства.
Судя по разсказамъ Натальи Савишны и по первой части письма, мн ѣ кажется, что ее ужасала мысль, что она будетъ причиною горести для людей, которыхъ она такъ любила; внутреннiй же голосъ предчувствія не переставалъ говорить ей объ ужасномъ будущемъ. Она старалась подавить этотъ голосъ постоянной д ѣ ятельностью, старалась не в ѣ рить ему, однако в ѣ рила, потому что старалась скрывать. Люди доброд ѣ тельные не ум ѣ ютъ скрывать своихъ чувствъ; ежели они хотятъ лицемерить, то д ѣ лаютъ слишкомъ неестественно. Въ первой половин ѣ письма видно желаніе показать совершенное душевное спокойствіе, когда она говоритъ о Максим ѣ, объ belle Flamande[150] и т. д., но зато въ иныхъ м ѣ стахъ, гд ѣ она говоритъ о прим ѣ чаніи Натальи Савишны, проситъ отца об ѣ щаться никогда не отдавать насъ въ казенное заведеніе и говоритъ о весн ѣ, ужасная мысль, которая не оставляла ее, проявляется и д ѣ лаетъ странный контрастъ съ подробностями и шутками о приданомъ Любочки и съ словами о весн ѣ. Maman увлекалась въ противуположную крайность: желая скрыть и подавить свое предчувствіе, она забывала, какое для нея могло быть горе не видаться съ отцомъ и съ нами. У maman были странныя понятія о воспитаніи въ учебныхъ заведеніяхъ. Она почитала ихъ вертепами разврата и жестокости, но можетъ быть потому, что я привыкъ чтить ея слова и в ѣ рить имъ, они мн ѣ кажутся справедливыми. Мысль о томъ, что д ѣ ти переносятъ побои отъ наставниковъ въ такихъ заведеніяхъ, въ особенности ужасала ее. Изъ моихъ дядей (братьевъ maman) одинъ воспитывался въ учебномъ заведеніи, другой дома. 1-й умеръ челов ѣ комъ хилымъ, развратнымъ; другой самымъ доброд ѣ тельнымъ. Должно быть этотъ прим ѣ ръ въ своемъ семейств ѣ былъ причиною этого отвращенія. Впрочемъ были и другія основанія, изъ которыхъ она большую часть изложила въ своемъ письм ѣ.>