Восстание Плеханова против народничества было ничем иным, как восстанием его против бакунизма. Хотя российская интерпретация несколько видоизменила бакунизм, превратив его в специфическое «бунтарство», однако теоретические основы его остались незатронутыми. Народники верили в прирожденный социализм русского мужика, который-де извращается под влиянием внешних «наносных» общественных условий. Устраните эти внешние условия, – говорили народники, – и тем самым вы дадите полную возможность русскому народу взяться за организацию «автономных общин» на совершенно коммунистических началах.
Среди этих внешних общественных условий самым лютым и самым вредным является, разумеется, государство, тенденции которого диаметрально противоположны коммунистическим стремлениям и потенциям русской деревенской общины.
Поэтому бунтари
«считали своей обязанностью устранить те общественные условия, которые мешали, по их мнению, нормальному развитию народной жизни» [П: II, 34],
а так как самым большим из этих условий было государство, то вслед за Бакуниным бунтари считали своей задачей в первую голову борьбу с государством; не с определенным самодержавным государством, а с государством вообще, борьба, удачный исход которой только и открывал возможность, по мнению народников, реализации социализма, победы коммунистических тенденций русской общины.
Русскому анархо-бунтарю и в голову не приходило, разумеется, при этом, что, ведь,
«современное русское общинное земледелие отнюдь не исключает товарного производства» [П: II, 34],
очень метко отмечает Плеханов. Он не имеет ни малейшего понятия о той «внутренней, неизбежной диалектике» [П: II, 34], которая превращает товарное производство на известной стадии его развития в «капиталистическое». Его не тревожила мысль о том, что тенденции товарного производства могут привести именно в результате особо интенсивной деятельности автономных лиц и коммун, освобожденных от всяких мешающих «общественных условий», к отрицанию всякого, даже того минимального, в значительной мере первобытного, «коммунизма», который имеется в наличии. Ему, разумеется, и в голову не приходила мысль
«спросить себя, достаточно ли разъединенных усилий „автономных“ лиц, коммун и корпораций для борьбы с этой тенденцией товарного производства, грозящей снабдить в один прекрасный день некоторую часть „прирожденных“ коммунистов „благоприобретенными“ капиталами и превратить их в эксплуататоров остальной массы населения» [П: II, 34 – 35].
Все горе анархистов заключается в том, что они имеют чрезвычайно превратное представление о коммунизме и социализме, о котором они так много говорят. Им тем труднее оценивать должным образом значение государства для осуществления задач социалистической революции, что они не знают и не понимают условий этой революции.
Плеханов глубоко прав:
« Анархист отрицает созидающую роль государства в социалистической революции именно потому , что не понимает задач и условий этой революции » [П: I, 35].
Но, если так безнадежна была логика анархизма, а тем самым и народничества, то горе порожденной им «Народной Воли» заключалось совсем в другом.
«Народная Воля», подводя итог всему предшествовавшему революционному развитию, подвергла существеннейшему пересмотру старые анархические взгляды бакунистов. На опыте, практически бунтарь-землеволец, ведя свою работу по разрушению государства вообще, идеи государственности, не мог не убедиться, что, по существу говоря, его борьба направлена не против всякого государства, а именно против российского самодержавия, против абсолютизма. Воюя против «идеи государственности», они фактически вели войну с бюрократической идеей и боролись-то не за осуществление коммунизма, а за устранение угнетающего народ произвола, за человеческие права, за право гражданина. Землевольцы вели политическую борьбу, отрицая ее, они боролись за правовое государство, отрицая государство. Неизбежно должно было такое несоответствие между теорией и практикой привести к пересмотру теории. Это и сделала «Народная Воля».
Плеханов совершенно справедливо говорит, что народовольцам,
«взрывая Зимний дворец, нужно было, вместе с тем, взорвать и наши старые анархические и народнические традиции» [П: II, 41].
Но такой последовательности они не обнаружили и их пересмотр остановился незавершенным, незаконченным. Пересмотрев вопрос о политической борьбе, о государстве, они остались на почве старой теории о самобытных путях развития России, что создало новые противоречия между практикой народовольцев и их теорией, противоречия, которые были тем опасней, что они основаны были на доведенных до крайнего предела народнических предрассудках.
Критику теории народовольцев мы уже разобрали выше; остановимся лишь на их учении о роли государства при переходе к социализму и критике его Плехановым.
Говоря о народовольческой теории, нам уже пришлось упомянуть о том, как они представляли себе пути и условия осуществления социализма. В сущности, следовало бы во исправление обычно установленного представления сказать, что народовольчество по своим политическим идеалам было резко дуалистично, причем эта двойственность в народовольческой литературе нашло бессознательное отражение: демократический радикализм до момента захвата власти, диктатура демократической интеллигенции после захвата власти. При этом трудно было не заметить противоречие, которое было заложено в самом их учении. От старого бакунизма «Земли и Воли» у народовольцев осталась лишь уверенность, что стоит только устранить все «общественные условия», которые мешают развернуться «автономистической» потенции общины, как воцарится прирожденный общинный коммунизм. Во всем остальном это было новое учение (по части завоевания государственной власти) с огромной примесью буржуазного радикализма.
Такова степень прогресса народовольчества по сравнению со старым бакунизмом. Суть этой эволюции заключалась в очень простом факте – разуверившись в крестьянской революции, народовольцы перешли на точку зрения захвата власти путем заговора для того, чтобы вызвать эту революцию, которая, по их продолжавшим оставаться по преданию неприкосновенными верованиям, не происходит только по причинам внешним.
Как конкретно представляли себе народовольцы самый заговор?
«Партия должна иметь силы создать сама себе благоприятный момент действия, начать дело и довести его до конца. Искусно выполненная система террористических предприятий, одновременно уничтожающих 10-15 человек – столпов современного правительства, приведет правительство в панику, лишит его единства действий и в то же время возбудит народные массы, т.е. создаст удобный момент для нападения. Пользуясь этим моментом, заранее собранные боевые силы начинают восстание и пытаются овладеть главнейшими правительственными учреждениями. Такое нападение легко может увенчаться успехом, если партия обеспечит себе возможность двинуть на помощь первым застрельщикам сколько-нибудь значительные массы рабочих и пр. Для успеха точно так же необходимо подготовить себе положение в провинциях, достаточно прочное для того, чтобы или поднять их при первом известии о повороте, или хоть удержать в нейтралитете. Точно так же следует заранее обезопасить восстание от помощи правительству со стороны европейских держав и т.д. и т.д. Вообще подготовительная работа партии должна выполнить все, что необходимо для успеха восстания, начатого партией, и даже без всяких экстраординарных благоприятных условий, т.е. при таком приблизительном положении, в каком находится Россия в настоящее время» [Инструкция «Народной воли» «Подготовительная работа партии»].
Именно революционеров, придерживающихся тактики, подобно только что приведенной, Энгельс поразительно метко характеризовал, как алхимиков революции.
«Они были алхимиками революции и отличались такою же путаницей понятий и такой же ограниченностью взглядов, какие были свойственны алхимикам старого времени» [МЭ: 7, 288].
Они, подобно всем заговорщикам, не искали в объективном ходе общественного развития основания своим планам. Они по крайней «ограниченности» и простоте своей не соображали, что даже заговор в том смысле, как изображали они, совсем не из простых средств борьбы, что для его удачи требуется много предварительных условий.
Всякий заговор осуществим лишь при условии, что заговорщики рассчитывают встретить поддержку в определенных общественных кругах; сама по себе организация заговорщиков никогда реальной силы не представляла и представить не могла, ибо какую реальную силу могла собрать вокруг себя группа самоотверженных подпольщиков-конспираторов?
На кого же рассчитывали сами народовольцы и на кого могли рассчитывать?
На крестьянство надежды у них было мало – и не без основания; они не рассчитывали опираться на рабочий класс, хотя и считали его очень важным, наряду с войском, « для революции », и далее, в число сил, на которую заговорщики могли бы опираться, программа причисляет офицерство («гораздо удобней воздействие на офицерство: более развитое, более свободное, оно более доступно влиянию» [Инструкция НВ]), общество и передовую Европу, на сочувствие которой они много рассчитывали («Партия должна знакомить Европу со всем пагубным значением русского абсолютизма для самой европейской цивилизации, с истинными целями партии, со значением нашего революционного движения, как выражения всенародного протеста» [Инструкция НВ]).
Самые беглые размышления совершенно достаточны, чтобы видеть, что создать программу, которая могла бы объединить эти разнородные группы в единый революционный лагерь, дело далеко не из легких и, пожалуй, вряд ли осуществимо.
На самом деле, единственное требование, которое объединит их, было бы требование политических свобод. Уже самые элементарные конституционные права были бы совершенно достаточны, чтобы расколоть эту «основу» тактики заговора; если заговорщики пойдут за минималистами, т.е. подпадут под влияние либеральной буржуазии – они уйдут от революции, что народовольцы не желали, наоборот, они выставляли «экономический переворот» как цель, к осуществлению которой должно стремиться правительство заговора; обратно, они не имели никакого реального основания надеяться, что русское «общество» поддержит их коммунистическую программу.
Совершенно естественно, почему «Народная Воля» после первого марта вынуждена была писать:
«Да, событие 1 марта воочию доказало полную несостоятельность культурных классов. Они не пошевельнули пальцем, когда растерявшаяся, дезорганизованная власть, при дружном натиске, пошла бы на какие угодно уступки; когда достаточно было незначительного усилия, чтобы стряхнуть осмеянный опозоренный режим. Монархический деспотизм как будто изверился в свою силу; на его истрепанном знамени только и можно разобрать теперь: трусость, лицемерие и ложь. Питомцы ресторанов, во всеоружии разврата и невежества, являются защитниками колеблющихся основ и объявляют войну гнилому западу и мужицкому кабаку. Меры и личности правительства возбуждают смех или негодование. Казалось бы, одно чувство гадливости должно заставить раздавить гатчинское государство» [Литература НВ, 246].
Чрезвычайно метко и сильно сказано, но что из сказанного следует? Мы не можем не отметить, что не столько результаты, сколько надежды народовольцев способны внушить удивление.
Никогда еще никакое «общество» не поддерживало партию «экономического переворота» в ее борьбе за эту свою конечную цель, если она бывала принципиальна и последовательна; Плеханов резонно прибавлял к этому: а так как никакая партия не может быть теперь последовательной сторонницей «экономического переворота», не выражая точку зрения и интересы пролетариата, то совершенно понятно, что верным критерием для суждений о степени и пределах поддержки обществом революционеров может быть только рабочий класс и его интересы.
Но если бы удался заговор, то совершенно естественно, что заговорщикам пришлось бы с неизбежностью объявить диктатуру для поддержания в своих руках власти – с этой стороны народовольцы были правы вполне, но при этом самый характер заговора предопределяет и характер диктатуры. Так как это был бы изолированный заговор группы, то и диктатура в результате подобного заговора не могла бы быть иной, как диктатурой группы революционеров, опекающих передовой класс общества – пролетариат, такая диктатура могла улыбаться народовольцам только потому, что они потеряли последнюю веру в творческую силу масс, они ей не доверяли, но идеолог пролетариата мог ли относиться иначе к подобным планам, как резко отрицательно? Народовольцы имели все основания перестать верить в традиционный «революционный дух» народа, в возможность широкой революционной самостоятельной борьбы многомиллионной забитой крестьянской Руси; но они не смогли видеть в пролетариате силы, которую им не доставало, и тем самым они противопоставляли себя рабочему классу, тем самым делая свое учение о «захвате власти» сугубо утопичным и безнадежно антипролетарским.
Резко отрицательное отношение Плеханова к учению о заговорщическом захвате власти было, таким образом, совершенно законно.
Но из этого ни в коей мере не следует, что Плеханов принципиально был против захвата власти. Быть против заговорщичества – не значит быть принципиальным противником захвата власти.
«По нашему мнению, – пишет Плеханов, – он представляет собой последний и притом совершенно неизбежный вывод из той политической борьбы, которую, на известной ступени общественного развития, должен начать всякий класс, стремящийся к своему освобождению. Достигший политического господства, революционный класс только тогда и сохранит за собой это господство, только тогда и будет в сравнительной безопасности от ударов реакции, когда он направит против нее могучее орудие государственной власти. Den Teufel halte, wer ihn hält! – говорит Фауст» [П: II, 76 – 77].
Отличительная черта этого захвата власти заключается в том, что она приводит не к господству заговорщических групп, а к диктатуре целого класса.
«Но диктатура класса, как небо от земли, далека от диктатуры группы революционеров-разночинцев, – справедливо говорит Плеханов. – Это в особенности можно сказать о диктатуре рабочего класса, задачей которого является, в настоящее время, не только разрушение политического господства непроизводительных классов общества, но и устранение существующей ныне анархии производства, сознательная организация всех функций социально-экономической жизни. Одно понимание этой задачи предполагает развитой рабочий класс, обладающий политическим опытом и воспитанием, освободившийся от буржуазных предрассудков и умеющий самостоятельно обсуждать свое положение. Решение же ее предполагает, кроме всего сказанного, еще и распространение социалистических идей в среде пролетариата, сознание им своей силы и уверенность в победе. Но такой пролетариат и не позволит захватить власть даже самым искренним благожелателям. Не позволит по той простой причине, что он проходил школу своего политического воспитания с твердым намерением окончить когда-нибудь эту школу и выступить самостоятельным деятелем на арену исторической жизни, а не переходить вечно от одного опекуна к другому; не позволит потому, что такая опека была бы излишней, так как он и сам мог бы тогда решить задачу социалистической революции; не позволит, наконец, потому, что такая опека была бы вредной, так как сознательного участия производителей в деле организации производства не заменит никакая конспираторская сноровка, никакая отвага и самоотвержение заговорщиков» [П: II, 77].
Этого не могли понимать народовольцы, им совершенно не была доступна мысль о том, что одному только рабочему классу в современном обществе под силу решать социальный вопрос. Для них самый захват был нужен для того, чтобы уничтожить преграды к установлению анархического общества в то время, как перед пролетариатом, захватившим власть, встанут совершенно иные задачи.
«Понявший условия своего освобождения и созревший для него пролетариат возьмет государственную власть в свои собственные руки, с тем, чтобы, покончивши с своими врагами (курсив мой. – В . В .), устроить общественную жизнь на началах не анархии , конечно, которая принесла бы ему новые бедствия, но пан -архии, которая дала бы возможность непосредственного участия в обсуждении и решении общественных дел всем взрослым членам общества. До тех же пор, пока рабочий класс не развился еще до решения своей великой исторической задачи, обязанность его сторонников заключается в ускорении процесса его развития, в устранении препятствий, мешающих росту его силы и сознания, а не в придумывании социальных экспериментов и вивисекций, исход которых всегда более чем сомнителен» [П: II, 77 – 78].
Прекрасные слова! В этом отрывке, однако, читатель чувствует, что для Плеханова вопрос стоит в значительной мере теоретически. С какой чрезвычайной легкостью произносит он слова: «покончивши со своими врагами», он не имеет еще реального представления о том, какая это трудная задача «покончить со своими врагами», какая трудная и какая долгая! Быть может, в этом повинна господствовавшая тогда народническая вера в возможность легкой победы, всего же вероятнее, что здесь сказался общий теоретический подход к вопросу. Но в этом отрывке нас занимает особенно его идея о пан- архии, о всеобщем господстве. Ни в коем случае не следует это понимать в том смысле, будто Плеханов мыслил социалистический строй в формах государственных. Говоря о панархии в противоположность анархии, Плеханов выдвигает идею организованности против идеи дезорганизации, которую носит в себе анархизм во всех его проявлениях. Как прекрасно известно, и по мнению Маркса и по мнению Ленина, социалистическое общество будет отличаться своей максимальной организованностью, и разбить государственную машину, а затем довести ее до «отмирания» в системе Маркса отнюдь не означает установление анархического «безначалия». Говоря иначе, панархия есть высшее проявление демократии – это есть своего рода демократия в бесклассовом обществе, как ни противоестественно подобное сочетание слов. С другой стороны, совершенно ясно в его представлении о будущем обществе влияние идеи прямого народного законодательства, которую он выдвигает в первых своих произведениях и ошибочность которой он сам впоследствии признал.
Если невероятен захват власти заговорщической организацией революционеров, то где же резон для построения такой системы классового захвата и диктатуры и не является ли это результатом утопических желаний революционеров, возведенное в степень исторической необходимости?
Где искать прямых доказательств и твердых научных оснований для подобного построения?
В истории, – отвечает Плеханов.
«Чему учит нас, в этом случае, история? Она показывает нам, что всегда и везде, где процесс экономического развития вызывал расчленение общества на классы, – противоречие интересов этих классов неизбежно приводило их к борьбе за политическое господство» [П: II, 51],
подобная борьба шла на протяжении всей истории, она шла между разными слоями господствующих классов, как и между всем господствующим классом в целом и народом; воины и жрецы, патриции и плебеи, аристократия и демос.
«Всегда и везде политическая власть была рычагом, с помощью которого добивавшийся господства класс совершал общественный переворот, необходимый для его благосостояния и дальнейшего развития» [П: II, 51].
Стоит только припомнить пример очень недавней борьбы третьего сословия с дворянством.
«То с оружием в руках, то путем мирных договоров, то во имя республиканской независимости своих городов, то во имя усиления королевской власти – нарождающаяся буржуазия вела в течение целых столетий беспрерывную упорную борьбу с феодализмом, и уже задолго до французской революции могла с гордостью указывать врагам на свои успехи» [П: II, 51].
Завоевывая шаг за шагом свои права, буржуазия, наконец, создала себе возможность завоевания господства в современном обществе:
«Ставя себе совершенно определенные, хотя со временем и изменяющиеся, социально-экономические цели, почерпая средства для своей дальнейшей борьбы из приобретенных уже выгод своего материального положения, буржуазия не упустила ни одного случая дать правовое выражение достигнутым ею ступеням экономического прогресса и, наоборот, с таким же искусством пользовалась каждым своим политическим приобретением для новых завоеваний в области экономической жизни» [П: II, 52].
Конечно, государство есть надстройка над экономикой, но и оно в силу диалектики событий и исторического развития в известные моменты из следствия становится в свою очередь причиной.
«История есть величайший диалектик, и если в ходе ее движения разум превращается, по выражению Мефистофеля, в бессмыслицу, а благодеяние становится источником страданий, – то не менее часто в историческом процессе следствие становится причиной, а причина оказывается следствием. Вырастая из экономических отношений современного ему общества, политическое могущество буржуазии, в свою очередь, служило и служит незаменимым фактором дальнейшего развития этих отношений» [П: II, 52 – 53].
Таково было течение борьбы, которую вела буржуазия, оно же указывает направление борьбы пролетариата.
«Вопреки Прудону, пролетариат продолжает смотреть на „политическую революцию“, как на самое могущественное средство движения экономического переворота» [П: II, 55].
На самом деле,
«если, несмотря на полное несходство в других отношениях, все классы, ведущие сознательную борьбу со своими противниками, начинают на известной стадии своего развития стремиться обеспечить себе политическое влияние, а затем и господство, – то ясно, что политический строй общества представляет собою далеко не безразличное условие для их развития. А если мы видим, кроме того, что ни один класс, добившийся политического господства, не имеет причин раскаиваться в своем интересе к „политике“; если, напротив, каждый из них достигал высшей, кульминационной точки своего развития лишь после того, как он приобретал политическое господство, то мы должны признать, что политическая борьба представляет собою такое средство социального переустройства, годность которого доказана историей» [П: II, 55].
Политическая борьба, конечная победа которой может выразиться лишь в захвате власти пролетариатом, в диктатуре его. Такова была та система, которую выдвинул Плеханов против народовольцев.