Откуда у русских революционеров получилось то полуфантастическое, полуутопическое представление о грядущей революции и об «экономическом перевороте»?
Причины, породившие подобные явления, надо искать в чрезвычайной отсталости общественных отношений нашей страны. Патриархальное море со слабыми еще признаками капитализма – наша страна не могла не дать богатейшей пищи для самых рискованных теорий и построений, которые никогда бы не возникли, будь у нас классовые отношения более ясными.
Когда, возражая народовольцам, Плеханов доказывал им, что перенятая ими у народников вера в прирожденный коммунизм русского мужика – ни на чем не основанная вера и что, следовательно, взятие власти кучкой заговорщиков ни в коем случае не будет означать освобождения народа и победы «автономного начала» над «государственностью», вождь народовольцев Тихомиров писал ему в ответ целый трактат в доказательство того, что русский народ «превосходно знает, какова должна быть верховная власть». По его словам, русский народ представлял себе верховную власть «представительством общенародным». Если до сих пор народ еще не сбросил самодержавие, то только потому, что истинная природа абсолютизма еще не была ясна.
«Против государства классового, если только этот характер его делается сколько-нибудь заметным, единодушно станут миллионы народа».
Он утверждает, что, разочаровавшись в самодержавии царей,
«народ наш может стать лишь сторонником своего собственного самодержавия».
Но если даже это и было верно – хотя всю утопическую фантастичность и нелепость подобных построений прекрасно доказал Плеханов, – то разве это само по себе гарантировало бы «экономический переворот»?
«Политическое самодержавие народа вовсе не гарантирует его от экономического порабощения и не исключает возможности развития в стране капитализма. Цюрихский кантон есть один из самых демократических и в то же время один из самых буржуазных кантонов Швейцарии. Демократическая конституция становится средством социальной эмансипации народа только в том случае, когда естественный ход развития экономических отношений делает невозможным продолжение господства высших классов. Так, например, в передовых странах производство все более и более принимает коллективный характер, между тем как индивидуальное присвоение его продуктов предпринимателями вызывает целый ряд болезненных потрясений во всем общественно-экономическом организме. Народ начинает понимать причину этих потрясений, и потому, наверное, воспользуется, рано или поздно, политической властью для своего экономического освобождения» [П: II, 287].
Это и есть единственно научная постановка вопроса, которая народовольцам была органически непонятна.
Если с этой же научной точки зрения перейти к стране не передовой, а полукапиталистической, мелкобуржуазной, какою и была по существу Россия, то и там задачи «самодержавного народа» определить не трудно. Перед ним прежде всего стал бы ряд экономических задач, разрешения которых требовали интересы огромного большинства народа, понадобилось бы самым энергичным образом приступить к обеспечению интересов мелкого производителя.
«Но, идя по этой дороге, не минуешь ни капитализма, ни господства крупной буржуазии, так как сама объективная логика товарного производства заботится о превращении мелких индивидуальных производителей в наемных рабочих, с одной стороны, и буржуа-предпринимателей, с другой. Когда совершится такое превращение, рабочий класс, разумеется, воспользуется всеми политическими средствами для смертельной борьбы с буржуазией. Но тогда взаимные отношения общественных классов станут резко определенными, место „народа“ займет рабочий класс, и народное самодержавие превратится в диктатуру пролетариата» [П: II, 287].
Совершенно ясно, что «самодержавие народа» в стране, которая вся еще ноет под гнетом первобытно-крепостнических отношений, не может отнюдь быть началом социалистического преобразования. Странна была точка зрения народовольцев на социалистическую революцию, предстоящую на Западе. Рассуждая по аналогии с нашим общинником-крестьянином, они представляли себе самым важным обстоятельством то, что осознано вполне
«европейским пролетарием его право на фабрику проприетера» [П: II, 290],
они не могли понимать, что
«социалистическая революция подготовляется и облегчается не тем или другим способом владения , а развитием производительных сил и организацией производства . В придании этой организации общественного характера и заключается исторически подготовительное значение капитализма» [П: II, 290].
Впрочем, совершенно понятно, почему у народовольцев получался такой именно взгляд – они ведь и в России считали за исходное не земледелие, а землевладение.
Из всего вышеприведенного рассуждения народовольцев уже само собой вытекает вывод, который был сделан Тихомировым:
«Ближайшая и первая задача победоносного временного правительства состоит в том, чтобы явиться на помощь народной революции. Захваченная государственная власть должна быть употреблена для того, чтобы повсюду революционизировать народные массы и организовать их власть, а это такая задача, при выполнении которой революционеры стоят на твердой почве. Тут временное правительство даже ничего не творит, а только разрешает силы, существующие в народе и даже находящиеся в состоянии сильнейшего напряжения… Временное правительство не имеет тут нужды ни приневоливать народную массу, ни учить ее. Оно только помогает ей с чисто внешней стороны» [цит. по П: II, 302].
Повторяю, этот вывод неизбежно вытекал из всех посылок народовольцев. Но этот вывод основан на зыбком песке утопизма и фантастических допущений. Для всякого, кто не безнадежно еще погряз в народнически-бакунистском самообмане, ясно, что
«социалистическая революция предполагает целый ряд мер для социалистической организации производства. И уже по одному этому „чисто внешняя“ помощь революционного правительства никоим образом не может быть признана достаточной для удачного исхода такой революции» [П: II, 303],
справедливо отмечает Плеханов. Но, кроме того, есть еще
«два условия, без „наличности“ которых за нее невозможно и браться. Первое из этих условий имеет объективный характер и заключается в экономических отношениях страны. Другое условие – чисто субъективное и относится к самим производителям: недостаточно одной объективной, экономической возможности перехода к социализму; нужно, чтобы, рабочий класс понял и сознал эту возможность» [П: II, 303].
В наши дни нужно ли доказывать всю разительную справедливость этих слов? Насколько велико значение второго, субъективного момента в социалистической революции, показывает особенно ярко пример Германии, где, несмотря на несомненно зрелые объективные условия, революция затягивается и проходит с великими жертвами и мучениями, вследствие отсутствия у широких масс рабочего класса сознания возможности и неизбежности социалистической революции.
Некоторым итогом этой дискуссии с народовольцами явились пункты о государстве в первом проекте программы группы «Освобождение Труда».
«Не вдаваясь в утопические фантазии относительно общественной и международной организации будущего, можно теперь уже предсказать уничтожение важнейшего из органов хронической борьбы внутри общества – именно государства , как политической организации , противостоящей обществу , и охраняющей, главным образом, интересы его господствующей части. Точно так же и теперь уже можно предвидеть международный характер предстоящей экономической революции. Современное развитие международного обмена продуктов делает необходимым участие в этой революции всех цивилизованных обществ» [П: II, 358],
– пишет Плеханов. Как видно читателю, идея «отмирания», «уничтожения» государства в социалистическом обществе Плехановым выражена в такой ясной и недвусмысленной форме, что всякий упрек сам собой отпадает.
Не менее ясно и определенно говорит программа и о путях и средствах совершения социалистической революции.
«В настоящее время рабочий класс передовых стран все более и более выясняет себе необходимость указанного социально-политического переворота и организуется в особую партию труда, враждебную всем партиям эксплуататоров. Совершаясь на началах „ Международной Ассоциации Рабочих “, организация эта имеет, однако, прежде всего в виду завоевание рабочими политического господства внутри каждого из соответствующих государств. „Пролетариат каждой страны, естественно, должен прежде всего покончить с своей собственной буржуазией“» [П: II, 359].
Разъясняя современные задачи русских рабочих, Плеханов пишет петербургским рабочим, что они выиграют от политической свободы, от Законодательного Собрания.
«Конечно, нельзя ожидать серьезных реформ от Собрания, в котором большинство будет состоять из представителей высших классов. Но, во-первых, вы все-таки получите таким образом несравненно больше, чем получили бы вы, сидя сложа руки. А, во-вторых, – упорство высших классов также пойдет вам на пользу, хотя и в другом отношении. Оно возбудит неудовольствие народа, оно толкнет в ваши революционные ряды тех, которые, по своей слабости и нерешительности, надеялись на мирный исход, на милосердие царя, на благоразумие высших классов. Оно послужит новым, самым убедительным доводом в пользу ваших идей, в подтверждение той истине, что полное освобождение трудящегося класса возможно будет лишь тогда, когда класс этот захватит всю государственную власть в свои руки и провозгласит республику социальную и демократическую » [П: II, 371 – 372].
Эту же самую идею второй проект 1888 года передает следующими словами:
«Но так как освобождение рабочих должно быть делом самих рабочих, так как интересы труда в общем диаметрально противоположны интересам эксплуататоров и так как поэтому высшие классы всегда будут препятствовать указанному переустройству общественных отношений, – то неизбежным предварительным его условием является захват рабочим классом политической власти в каждой из соответствующих стран . Только это временное господство рабочего класса может парализовать усилия контрреволюционеров и положить конец существованию классов и их борьбе» [П: II, 401].