Еще 31 числа в руководящих кругах фракции господствовало настроение отказа от голосования кредитов. Ледебур рассказывает, что на заседании президиумов фракции и партии
«единодушно господствовал взгляд, что партия не будет голосовать за военные кредиты, которых, по-видимому, потребует правительство» [Грюнберг, 333].
При этом сам Ледебур предлагал составить единую интернациональную декларацию и огласить через социалистов-депутатов во всех парламентах, что не было принято, взамен этого решено было послать в Париж Мюллера. Каковы были первоначальные задания ему на этом собрании – сведения разноречивы; каковы получились результаты – мы выше видели.
Пока что во всей Германии того же 31 числа было объявлено военное положение. Все демонстрации протеста, собрания и митинги – воспрещены. «Vorwärts» уверял еще читателей, что хотя они вынуждены считаться с военным положением, но они остались на прежних позициях.
«Обязательные постановления, изданные военными властями, налагают на нас ограничения и грозят закрытием нашей газеты. В наших убеждениях и в нашей принципиальной позиции , конечно , ничего не изменилось » [Грюнберг, 87 (курсив мой – В . В )].
Но параллельно с этим провинциальные органы, руководимые оппортунистами, и профессиональные чиновники, т.е. та самая главная сила ревизионизма, которая издавна точила изнутри партию, – уже 1/VIII писали боевые патриотические статьи. На время получилось дробление единой социал-демократией общественного мнения.
Но это только казалось. Фактически же, когда за день до знаменитого заседания рейхстага собрались со всех концов депутаты, выяснилось, что огромное большинство партии охвачено патриотизмом. В громадной фракции из 100 человек с лишним нашлось слишком мало мужественных голосов, да и те не решались ради принципов интернационализма нарушить единство с оппортунистами. На фракции число «непримиримых» было до 14, но они оказались непримиримыми до ворот рейхстага. Каутский, которого, по свидетельству Э. Давида, пригласили «в качестве историко-теоретического авторитета» на это знаменитое заседание 3/VIII, – ничего не нашел лучшего, как предложить «воздержание». Оппортунисты из фракции его не поддержали, тогда он согласился на «голосование с выставлением условий», т.е. пожелал сделать оппортунистическое дело и прикрыть его «левой фразой». Левизна этой фразы была подмоченная, а все же свое дело Каутский сделал: он внес свои «историко-теоретические» познания в декларацию фракции, выработанную в специальной комиссии, куда вошел и он.
Со ступеньки на ступеньку: когда готова была декларация, ее представили на просмотр имперскому канцлеру, который, оказывается, счел за лучшее выкинуть из нее одну фразу; фраза эта ничего по существу не меняла и нисколько не украшала декларацию, но двусмысленное лицемерие, выраженное в ней, все-таки нужно было каутскианцам: оно могло прикрыть их предательское поведение. Канцлер резонно нашел, что для имперского правительства самое лучшее поведение есть безусловное одобрение.
Он посоветовал выкинуть, по сведениям С. Грумбаха, следующие слова:
« С того момента , как война станет завоевательной , мы восстанем против нее всеми самыми решительными мерами » [Грюнберг, 339].
Канцлеру не пришлось особенно трудиться на этот счет.
4/VIII голосованием в рейхстаге и оглашением Гаазе декларации – германская социал-демократия узаконила свое окончательное перерождение в социал-патриотическую оппортунистическую партию.
Что делалось во Франции?
Выше я уже отметил, что французские социалисты с самого начала стояли на той точке зрения, что французское правительство не желает войны и что в случае «нападения» на республику они будут за вотирование кредитов. Жорес на интернациональном митинге в Брюсселе 29/VII сказал:
«Для нас, французских социалистов, наши обязанности просты: нам не нужно побуждать наше правительство к политике мира . Оно осуществляет ее . Я, который никогда не колебался навлечь на свою голову ненависть наших шовинистов своим постоянным стремлением к франко-германскому сближению, имею право сказать, что в настоящий момент французское правительство желает мира и работает над его сохранением . Французское правительство является лучшим союзником мира и союзником того достойного удивления английского правительства, которое приняло на себя инициативу посредничества. Следует лишь дать России советы благоразумия и терпения. Что же касается нас, то нашей обязанностью явится настаивать на том, чтобы правительство обратилось к России с энергичным советом воздержаться от вмешательства. Но если Россия, к несчастью, не примет этого во внимание, то нашей обязанностью будет сказать: „Мы не знаем другого договора, кроме того, который связывает нас с человечеством“» [Грюнберг, 49 (курсив мой. – В . В .)].
Говоря так, Жорес несомненно был самым жестоким образом обманут и мистифицирован министерством иностранных дел, но даже и при этом крайне характерно настроение социалистов: они с самого начала ждали нападения, отражая таким образом настроение мелкобуржуазной массы городских рантье и торговцев.
До момента объявления ультиматума Германией России, социалисты занимались хождением по министерствам, упрашивая «влиять на Россию». 31 июля был убит Жорес. 1 августа была объявлена война России со стороны Германии.
Генеральная Конфедерация Труда, руководимая революционными синдикалистами, покорно констатировала в тот же день, что «обстоятельства оказались сильнее нас», а на следующий день на митинге Дюбрейль заявил:
«Оставаясь верными тем обязательствам, которые мы всегда признавали, мы считаем своим долгом отстаивать независимость и неприкосновенность нашей республиканской и желающей мира Франции в том случае, если она подвергнется нападению» [Грюнберг, 187]. «Печальная судьба насильно приводит нас к оборонительной войне. Мы поведем ее, но с единственной лишь целью обеспечить право на жизнь нашей дорогой родине – Франции, без всякой мысли о реванше и с полной решимостью с уважением относиться ко всякому чужому отечеству» [Грюнберг, 187 – 188].
3/VIII Германией была объявлена война Франции, и Пьер Ренодель писал:
«Палаты завтра или послезавтра должны будут произнести свое решение, вотируя те кредиты, которых от них потребует правительство. Эти кредиты будут вотированы единогласно. Империалистический германизм, изобличенный несколько дней тому назад в одном из манифестов, опубликованных социалистическою партией, проявил всю свою грубую натуру, и настал, по-видимому, час, когда Европа, для того, чтобы не попасть под его ярмо, должна заставить его искупить те злоупотребления грубою силой, которые были им допущены» [Грюнберг, 194].
По существу для французской партии это не было ни в какой мере нарушением ее принципов, поскольку ее большинство было жоресистское.
Однако дело не ограничилось большинством. Руководимое Гедом меньшинство партии покорно и без боя последовало за большинством и даже послало в «министерство обороны» своего вождя, тем самым принеся в жертву жоресизму последнее, что осталось ценного и революционного в гедизме.
От Амстердама до 1914 года – за десять лет история французского ортодоксального гедизма представляет собой такую же историю капитуляций перед оппортунистическим жоресизмом, как было в германской партии. Но еще совсем незадолго до начала войны этого факта гедисты не хотели признавать.
На одиннадцатом национальном конгрессе партии (14 – 16/VII 1914 г.) во время обсуждения вопроса о том, какую позицию партия будет занимать на Венском конгрессе Интернационала по вопросу о предложении Вальяна – Кейр-Гарди, жоресисты выдвигали требование поддержать идею всеобщей забастовки на заводах, работающих на войну, а гедисты, меньшинство конгресса, продолжали отстаивать точку зрения ортодоксии и требовали присоединения к резолюциям «Штутгарта, Копенгагена и Базеля».
Нужна была катастрофа всемирной войны, нужен был тот животный ужас перед «германским нашествием», который охватил французского мелкого буржуа, чтобы обнаружилась под революционной фразеологией настоящая разъеденная оппортунизмом сердцевина французского социализма.
Ни в какой мере не следует пренебрегать психологическим моментом. Париж был охвачен действительным ужасом, и это обстоятельство играло огромную роль.
Стремительное нападение немцев на Бельгию, нарушение всяких нейтралитетов, быстрое продвижение вперед способствовали укреплению настроения паники среди парижской мелкоты и интеллигенции.