19 августа 1914 г. Мартов пишет из Парижа Аксельроду:
«Плеханов также остается здесь, но я еще не встретился с ним» [Письма, 299].
Отсюда ясно, что Плеханов начало войны провел в Париже.
О том, что он начало войны проводил в Париже, – свидетельствует и тов. Троцкий[70]. Наконец, о том свидетельствует он сам, рассказывая в письме от 30/IX о своей речи перед отъезжающими на фронт волонтерами.
По-видимому, вернувшись из Брюсселя, он ждал в Париже Международного конгресса и был застигнут войной. Это обстоятельство крайне важно, ибо оно дает ключ к пониманию полной картины патриотического падения Плеханова.
Не находись он во Франции, в кругу Геда и его друзей, с которыми у него было исключительно тесное идейное единство, не был бы так безнадежно задушен его революционный темперамент, часто заменявший ему отсутствовавшие у него связи с реальной массой своей страны и Европы.
То, что вызвало во всех социалистах всех стран чувство самого горького разочарования – предательское голосование 4/VIII социал-демократической фракции германского рейхстага, – могло вызвать в нем бурные вспышки «якобинского», что не раз бывало до этого и заставляло забывать его оппортунистические прегрешения.
Но этого не случилось. Наоборот, находясь в атмосфере бешеного мещанского испуга, который царил во всем Париже, вместе со всеми рантье, забыв азбуку марксистской диалектики и увлекшись идеей зашиты республиканской Франции от нападения кайзера – Плеханов произнес речь перед русскими волонтерами, уходящими на фронт, он одобрил вступление Геда в министерство, он произносил речи перед эмигрантским Парижем.
О чем он там говорил? Трудно теперь восстановить сколько-нибудь точно его точку зрения в самые первые моменты военного угара. Всего вероятнее предположить, что он начал свою карьеру социал-шовиниста с «патриотизма республиканской Франции».
Во всяком случае далеко не сразу у Плеханова установился в окончательном виде тот социал-патриотизм (самый последовательный во всем Интернационале), который мы имеем в его письмах к «болгарскому товарищу З.П.».
О позиции Плеханова начала войны дает приблизительное представление его реферат, прочитанный им в Лозанне, в начале осени 1914 г.
Судя по воспоминаниям Н.К. Крупской, доклад был организован непосредственно после приезда Плеханова из Парижа и на этом реферате впервые после войны публично встретились Ленин и Плеханов. Н.К. Крупская пишет:
«Плеханов сыграл крупную роль в развитии Владимира Ильича, помог ему найти правильный революционный путь, и потому Плеханов был долгое время окружен для него ореолом; всякое самое незначительное расхождение с Плехановым он переживал крайне болезненно. И после раскола внимательно прислушивался к тому, что говорил Плеханов. С какой радостью он повторял слова Плеханова: „Не хочу умереть оппортунистом“. Даже в 1914 г., когда разразилась война, Владимир Ильич страшно волновался, готовясь к выступлению против войны на митинге в Лозанне, где должен был говорить Плеханов. „Неужели он не поймет?“ – говорил Владимир Ильич» [Крупская, 22].
Для того, чтобы понять смысл этого тревожного вопроса, следует помнить два обстоятельства: во-первых, позиция Плеханова к этому времени, как мы увидим ниже, была еще не совсем установившейся, его аргументы еще носили на себе печать возмущения и не вылились в законченную систему, а, во-вторых, первые месяцы осени были временем общего межевания, при котором и в процессе которого происходил ряд очень важных личных перестановок.
Ленин пишет, характеризуя это межевание:
«Месяцы сентябрь и октябрь были тем периодом, когда в Париже и в Швейцарии, где было всего больше эмигрантов, всего больше связей с Россией и всего больше свободы, наиболее широко и полно шла в дискуссиях, на рефератах и в газетах новая размежевка по вопросам, поднятым войной. Можно с уверенностью сказать, что не осталось ни одного оттенка взглядов ни в одном течении (и фракции) социализма (и почти социализма) в России, которые бы не нашли себе выражения и оценки. Все чувствуют, что пришла пора точных, положительных выводов, способных служить основой для систематической практической деятельности, пропаганды, агитации, организации» [Л: 26, 111].
При такой обстановке было крайне ценно и важно для интернационализма, чтобы Плеханов понял всю свою ошибку.
Но спасения Плеханову, как и всем вождям Второго Интернационала, не было. Не случай и не какая-либо ошибка была причиной их падения: объективная логика вещей сильнее субъективного желания людей; как ни твердил Плеханов: «не хочу умереть оппортунистом», а пришлось, ибо он был вождем II Интернационала.
Лозаннская дискуссия между Плехановым и Лениным со значительной обстоятельностью передана в «Голосе». Корреспондент газеты (И.К.) передает, что
«т. Плеханов в самом начале своего доклада расчленил вопрос на две части: желательное отношение к войне, которое до сих пор рекомендовали конгрессы, и фактическое , которое проявили национальные секции Интернационала в процессе вооруженного конфликта. Несомненно, что резолюции всех конгрессов осуждали войну. „Мы спорили с Домелой Ньювенгуйсом, – говорит Плеханов, – еще на Цюрихском международном социалистическом съезде лишь о способах борьбы против войны, и события подтвердили правильность марксистской точки зрения“. Идея всеобщей стачки, поддерживаемая Ньювенгуйсом, потерпела в вихре военной грозы поражение. Ни технические условия, ни психологический момент не дали возможности пролетариату организовать революцию с скрещенными руками. И докладчик рисует потрясающую картину шовинизма, охватившего Германию в день объявления войны, подавленное состояние духа французского пролетариата, забывшего все синдикалистские формулы перед опасностью немецкого вторжения» [Голос].
Это важно отметить. Действительно, начало войны 1914 года поразительно наглядно показало, как беспомощна тактика, предложенная не только анархистом Ньювенгуйсом, но и (что избегает упоминать Плеханов) оппортунистом Вальяном. Германский пролетариат до самого дня объявления войны представлял собою сплошную митингующую, демонстрирующую и угрожающую массу, а объявление мобилизации и затем последовавший разгул шовинизма не только сделал психологически невозможными забастовки, но и увлек значительные круги рабочих.
Россия перед войной представляла собой сплошное бушующее море. Забастовки за все лето не прекращались; едва не вспыхнуло вооруженное восстание в Петербурге, и те же самые руки, которые строили баррикады, после объявления войны повисли беспомощно, парализованные общей атмосферой шовинизма.
Я уж не говорю о французских рабочих, у которых действительно было подавленное с самого начала настроение, о чем очень много позаботились как буржуазные газетчики, так и «социалистические» ораторы. Такое подавленное настроение – плохой друг «всеобщих стачек» и других боевых выступлений такого рода.
Констатировав этот несомненный факт, Плеханов задается вопросом о том, все ли было сделано социалистами для борьбы с войной? Ответ явно отрицательный. Но тут и начинается то интересное явление, что Плеханов, подобно слепому на один глаз, все косит в сторону немцев, не замечая недостатков противной стороны.
Он говорит:
«Немецкие социал-демократы не выполнили своего долга, несмотря на признание Гаазе в Брюсселе, что нынешняя война вызвана Германией, толкавшей Австрию на конфликт с Сербией. И тот же Гаазе, прикрываясь через несколько дней смехотворной для данного случая формулой, „что социал-демократы признают за каждым народом право на существование“, голосовал во главе огромной социал-демократической фракции миллиарды, предназначенные, „на отрицание за Бельгией того же права на существование“. В Брюсселе Гаазе считал Германию виновницей происшедшего конфликта и грозил прусскому юнкерству революцией. Ведь не могла же на него действовать аргументация Бетмана-Гольвега» [Голос],
– и говорит совершенно справедливо. Поведение германской социал-демократии ни с какой стороны нельзя признать интернациональным.
Причину этого шовинизма Плеханов видит в торжестве оппортунизма.
«Все поведение немецкой социал-демократии – это сплошное торжество оппортунизма, на которое до сих пор, к сожалению, мало обращали внимания. К теории, к принципам за последнее время создалось, по мнению докладчика, чрезвычайно пренебрежительное отношение и т.д.».
Плеханов вспоминает в высшей степени характерный разговор с Виктором Адлером в 1898 г. о Бернштейне. Адлер защищал Бернштейна следующим образом:
«Конечно, Бернштейн сказал глупость, но если на него нападать, то он скажет их еще больше. Кроме того, подобными вопросами интересуются в Европе 2 – 3 человека, вы да Карл (Каутский). Ах, этот бедный Карл? Я его видал только что и он мне говорил с таким видом, как будто Бернштейн совершил детоубийство. – А знаешь, Бернштейн отрицает теорию ценности. – Ну и плевать, – ответил я. Вот теперь-то и сказывается, – говорит Плеханов, – эта беззаботность по части теории, дошедшая до таких геркулесовых столбов, что „Vorwärts“ призывает бороться за „немецкое человечество“, заменяя лозунг классовой борьбы – борьбой расовой» [Голос].
Опять-таки критика правильная и указание очень меткое, – именно оппортунизм свел в могилу не только германских социал-демократов, но и весь II Интернационал. Но так далеко Плеханов идти не хочет.
Распространить этот диагноз на бельгийскую и французскую партии он затрудняется, ибо считает вопрос более сложным и путаным.
«Мы далеко не удовлетворены отношением французских товарищей, – говорит докладчик, – но к ним нельзя относиться с тем же осуждением, как к германским социал-демократам, ибо французы были поставлены в положение законной самообороны. Такой народ, который имеет в прошлом Великую Революцию, такой народ, который вписал в историю бессмертную страницу Коммуны, имеет право на существование, на защиту своей самостоятельности» [Голос].
Все, что касается прошлого, верно, но какое имеют отношение все эти прошлые заслуги к настоящему? Разве народ Великой Революции не имел своей буржуазии, свой финансовый капитал, фактически кредитовавший царскую Россию против революции, разве финансовой буржуазии «страны Коммуны» не нужны были рынки, разве не она зарилась на Сирию, эксплуатировала колонии, много раз превосходящие ее числом населения, территорией и т.д.?
Говоря о славных прошлых делах французского народа, когда к ответу призвана французская буржуазия – не значит ли служить хорошую службу именно последней, прикрывая ее грязные дела и намерения славным именем революционного народа?
Впрочем, Плеханов не совсем одобряет позицию французских социалистов.
«Французские социалисты, по мнению Плеханова, могли голосовать за кредиты, но следовало в историческом заседании 4-го августа сказать всю правду о России. Нужно было напомнить, что финансовая олигархия своим золотом помогла задавить революцию и тем ослабила силу России, что она помогла господству людей, дезорганизовавших политическую и экономическую жизнь нашей страны, что она задушила в России инициативу и все ее способности, в том числе и военные. И Плеханов приводит в пример Суханова, который был не ответственным вождем масс, а просто честным офицером, и все же он нашел в себе мужество для произнесения перед судом защитительной речи, в которой предсказал Цусиму. Так же должны были бы поступить и французские социалисты» [Голос].
Это чрезвычайно характерно по своей противоречивости, если не по своей политической наивности. Вотируя кредиты, французские социалисты тем самым поддерживают царскую Россию, какая была тогда цена их упоминанию в декларации о прегрешениях «своей» буржуазии?
И разве поддерживать французских социалистов в этом деле – не означает поддерживать на деле царскую Россию в ее завоевательных стремлениях!
Плеханов приводит в их и в свое оправдание еще некоторые моральные соображения:
«В эти роковые дни, когда нейтралитет Бельгии был нарушен, когда вмешательство Англии не было еще обеспечено, когда французский народ, уверенный в своей гибели, переживал минуты отчаяния, когда город революционных традиций, Париж, был охвачен подавленным настроением, могли ли социалисты повернуться спиной к стране? И как русским социалистам было не идти с ними? Представьте себе русского рабочего, у которого все товарищи по заводу, по синдикату, идут защищаться, идут на верную смерть. Что должен был делать он? Не должен ли он был стоять там, где стояли его товарищи, его класс» [Голос].
Софизм, бьющий в глаза. Не как аргумент важен этот отрывок, а как показатель того, какая атмосфера царила в рядах социалистов накануне и непосредственно в дни войны.
Разумеется, Плеханов за вступление Геда в правительство, как он оправдывает совершенно Вальяна за его призыв Италии вступить в войну за Францию.
«С каким бы глубоким уважением ни относиться к Вальяну, но нужно признать, что в Вальяне осталась старая бланкистская закваска. А ведь известно, что Бланки призывал пролетариат к оружию и защите страны, так как буржуазия, по мнению Бланки, была бессильна, труслива и неспособна выполнить эту задачу. И все-таки нужно согласиться с Вальяном, что луганская резолюция едва ли может кого-либо удовлетворить» [Голос].
По вопросу о позиции русской социал-демократии Плеханов находит, что
«единственно, кто выполнил свой долг, – это наша маленькая думская фракция. Правда, и в их выступлении есть некоторые недочеты. Так, например, в декларации нужно было указать, что слабость России – результат правительственной политики, нужно было дать более конкретную критику, а не общие места. Но все-таки поведение нашей думской фракции – лучшее во всей Европе» [Голос].
Выступивший вслед за тем тов. Ленин, соглашаясь с критикой позиции немецких социал-демократов, порицал стремление Плеханова оправдать всецело французов. Корреспондент так передает основные аргументы Ленина:
«Нынешняя война показала, какая огромная оппортунистическая волна поднялась из недр европейского социализма. Европейские оппортунисты для своей реабилитации пытались прибегнуть к старому, заезженному аргументу „целости организации“. Немецкие ортодоксы отказались от своей позиции, чтобы сохранить формальное единство партии. Он, тов. Ленин, всегда указывал на оппортунизм, кроющийся в подобной постановке вопроса, всегда боролся против примиренчества, поступающегося принципами. Все резолюции Вандервельде и Каутского страдали этой оппортунистической склонностью – сглаживанием очевидных противоречий. Каутский даже договорился в своей статье „О войне“ до того, что оправдал всех, заявив, что все правы со своей точки зрения, ибо субъективно считают себя в опасности и субъективно считают попранным свое право на существование. Конечно, у французов подобное настроение было понятнее с точки зрения психологии момента, человечности, а потому и более симпатично, но все же социалист не может рассуждать, исходя лишь из одного страха перед нападением, и нужно откровенно сказать, что в поведении французов было больше шовинизма, чем социализма» [Л: 26, 24 – 25].
Больше шовинизма, ибо они исходили из того положения, что Франция обороняется в этой войне, в то время как такая постановка по существу для данной империалистической войны есть постановка оппортунистическая.
«Нынешняя война вовсе не случайность , зависевшая от того или иного нападения, а подготовлена всеми условиями развития буржуазного общества. Она была предсказана давно и именно в такой комбинации и именно на такой линии. Базельский конгресс ясно говорил о ней и даже предвидел, что предлогом к конфликту послужит Сербия» [Л: 26, 25]. «Только тогда социал-демократы исполняют свой долг , когда борются с шовинистическим угаром своей страны . И лучшим примером этого выполненного долга являются сербские социал-демократы» [Л: 26, 25]. «Наша задача, – говорит Ленин, – заключается не в том, чтобы плыть вместе с течением, а в том, чтобы превратить национальную, ложно-национальную войну в решительное столкновение пролетариата с правящими классами» [Л: 26, 25].
Критикуя затем вступление социалистов в министерство, Ленин указывает на ту ответственность, которую накладывают на себя социалисты, солидаризируясь со всеми шагами правительства.
« Лучше уйти в нейтральную страну и оттуда сказать правду , лучше обратиться к пролетариату со свободным независимым словом , чем становиться министром » – так заканчивает свою краткую речь оппонент [Л: 26, 26].
Ответная реплика Плеханова показывает, что основным пунктом его грехопадения в военном вопросе был вопрос о праве защиты:
«Конечно, каждый обязан бороться прежде всего с шовинизмом своей страны, но в случае объявления войны нужно решить, кто нападает, и со всей силой обрушиться на виновника» [Голос].
Ниже мы займемся разбором этого аргумента в другой связи, а теперь несколько слов об эволюции взглядов Плеханова.