ВОЙНА И ВТОРАЯ РЕВОЛЮЦИЯ
1.
Как раз за две-три недели до созыва предположенного IX конгресса вспыхнула европейская, вскоре ставшая всемирной, война.
Интернационал только собирался торжественно отпраздновать четверть века своей работы, – как противоречия капиталистической системы разразились в самой катастрофической форме.
Было ли это неожиданно для Интернационала?
Нисколько. Базельский манифест почти за два года до того, как разразилась война, пророчески описал возможное начало всемирного пожара: австро-сербский, малоазиатский, германо-английский и германо-французский; таковы были те узлы, которые завязались в начале второго десятилетия нашего века и месяцем позже, месяцем раньше, по тому или по другому конкретному поводу, но они должны были привести к войне. Война была неминуема, она диктовалась логикой господствующей капиталистической системы.
Отсюда совершенно ясно, что вопрос о том, кто начал войну, кто нападал, кто оборонялся, были по существу вопросами, прикрывающими подлинную природу войны и подлинные ее причины.
На самом деле, обе коалиции вели империалистическую политику, у обеих коалиций цели были совершенно одинаковы: завоевать новые рынки для капитала своей страны, подчинить себе новые народы для грабежа и эксплуатации, обе коалиции на протяжении десятилетий вели друг против друга войну при самых мирных условиях, на глазах у всего революционного пролетариата и всего мира вооружались до зубов, – могли ли быть неожиданности тут?
И при всем том начало войны было чистейшей неожиданностью для всего Интернационала.
Международное Социалистическое Бюро заседало последний раз перед конгрессом, когда первые признаки возможности войны – ультиматум Австрии, предъявленный Сербии 23/VII 1914 г. – заставили вождей Интернационала поставить на обсуждение вопрос о возможных мерах для предотвращения войны. Но события так катастрофически быстро шли, что черепашьи шаги деклараций и манифестов никак не успевали за событиями. 25/VII дипломатические сношения между Австрией и Сербией прервались, 28/VII была объявлена война между этими двумя странами.
Бюро заседало от 20 до 29/VII. Ввиду предстоящих катастрофических событий, было решено не только не откладывать созыв конгресса (который еще на предыдущем конгрессе было решено созвать в Вене 23/VIII), а ускорить срок созыва до 9/VIII и местом избрать Париж. Во главу обсуждения было решено поставить вопрос «Война и пролетариат».
Бюро приняло единогласно решение:
«Обязать пролетариев всех заинтересованных народов не только продолжать, но и усилить их демонстрации против войны, в пользу мира и в пользу третейского разрешения австро-сербского конфликта. Немецкие и французские пролетарии окажут на их правительства более энергичное, чем когда-либо, давление с тем, чтобы Германия воздействовала на Австрию умеряющим образом и чтобы Франция получила от России обещание не вмешиваться в этот конфликт. Пролетарии Великобритании и Италии, с своей стороны, окажут поддержку этим усилиям, поскольку они смогут» [Грюнберг, 48].
В тот же день окончания занятий, 29/VII, был устроен интернациональный митинг, где представители всех крупных партий клялись вести суровую борьбу с войной.
Представитель немецкой социал-демократии Гаазе на этом митинге сказал свою речь, ставшую знаменитой.
«Австрия, – заявил он, – одна виновата в войне. По-видимому, Австрия рассчитывает на Германию, но германские социалисты заявляют, что тайные договоры не связывают пролетариата. Немецкий пролетариат заявляет, что Германия не должна вмешаться даже в том случае, если вмешается Россия. Немецкая буржуазия, напротив того, заявляет, что Германия должна вмешаться потому, что Австрия напала на Сербию. Равным образом, с не меньшей логичностью и вместе с тем с не меньшей нетерпимостью, французская буржуазия также полагает, что Франция должна вмешаться. Французский пролетариат думает так же, как и мы. Пусть наши враги остерегутся. Может случиться, что бедные классы, испытывающие нужду и угнетение, наконец, пробудятся и установят социалистическое общество» [Грюнберг, 48 – 49].
На эту по тем временам смелую речь последовал ответ Жореса, крайне своеобразный в том смысле, что антимилитаризм в нем соединен со странной верой в миролюбие французского правительства. Теперь, после того, как опубликованы многие документы, ясно, как жестоко ошибался Жорес и стоявшая за ним интеллигентская и мелкобуржуазная Франция, которая наивно переносила на правительство свой суеверный страх перед германским нашествием.
Как бы там ни было, а противовоенное настроение, казалось, было устойчивое. Столь же решительно были против войны руководители профсоюзов.
Но события развертывались с колоссальной быстротой. Не успел Гаазе уехать из Брюсселя, как стало ясно, что Германия примет участие в войне, и что Франция также не останется безучастной.
Представитель социал-демократов Германии выехал в Париж для согласования действий обеих партий и еще по дороге в Париж, в Брюсселе, он узнал об убийстве Жореса. 1/VIII в день, когда срок ультиматума, предъявленного Германией России и Франции, истек, встретились представители обеих партий. О чем они вели беседу – трудно сказать. Ясно одно, что эта встреча обе стороны взаимно вполне удовлетворила: они видели насквозь друг друга и не трудно было каждому из них в словах собеседника найти своему оппортунизму оправдание.
Французы тут же на этом собрании заявили, что они будут вотировать кредиты на войну. Слова французских парламентариев о том, что они будут отпускать деньги на оборонительную войну, это именно и означали, ибо Мюллер (делегат германских социал-демократов) был прав, заявляя, что,
«по мнению германских социалистов, различие между нападающей и обороняющейся стороной, которому социалисты еще недавно придавали существенное значение, является устаревшим. Настоящий конфликт вытекает из общих причин, которые резюмируются в понятии капиталистического империализма, и ответственность за этот конфликт падает на правящие классы всех участвующих стран» [Грюнберг, 57].
Таким образом Мюллер заявил, что весьма мало вероятна гипотеза, при которой одна сторона явится исключительно нападающей .
Если французская партия без боя стала под патриотическое знамя «защиты отечества», то в германской социал-демократии преобразование из наиортодоксальной революционной партии в патриотическую шло мучительно. Реальный смысл означенного преобразования заключался в том, что партия обрела свое настоящее лицо, более соответствующее тому новому содержанию, которое за последние годы выработалось под старым именем и под старой традиционно революционной фразеологией. Но подобное преобразование без резкой внутренней борьбы и ломки не происходит.