Он сам несколько лет спустя возвратился к этому инциденту, и крайне интересно припомнить, как он понимал и толковал свой поступок. Интересно это припомнить теперь, при рассмотрении обсуждаемого нами начала борьбы, так как оценка, данная им, по-нашему мнению, превосходная, хотя и несколько запоздалая.
Комментируя письмо Старовера от 3/ХI, он пишет:
«Старовер говорил в ней не только за себя, но также за Л. Мартова, В. Засулич и П.Б. Аксельрода. Из них Л. Мартов был на II съезде выбран одним из трех редакторов „Искры“, тогда же признанной центральным органом партии, а остальные три лица входили в состав старой редакции того же названия. Л. Мартов объявил, что не войдет в новую редакцию, пока в нее не будут приняты эти лица. Второй пункт ультиматума, заключающегося в письме Старовера, сводился, стало быть, к требованию принять Старовера, Засулич и П. Аксельрода в редакцию ЦО. И это требование объявлялось в том же письме одним из условий, „ единственно обеспечивающих партии возможность избежать развития возникших между нами разногласий в хронический конфликт, грозящий самому существованию партии“. Кто же возводил его в ранг такого важного, можно сказать, рокового условия? Те же Старовер, Засулич и Аксельрод, поддержанные Мартовым. Это значит, что Старовер, Засулич и Аксельрод говорили: „или пусть нас выберут в редакцию ЦО, или мы будем поддерживать конфликт, грозящий самому существованию партии“. Излишне доказывать, что такое поведение, вероятно, не заслуживающее похвалы даже и с анархической точки зрения, было достойно всякого порицания с точки зрения социал-демократии. Вот почему я и находился тогда, как сказано выше, в таком настроении, которое выражается словами: хоть плачь!» [П: XIX, 379]
Да, но и при всем этом Плеханов не счел для себя возможным порвать всякие связи с подобными членами партии, а повел разговоры дальше и наткнулся на разговор об «улыбке авгура». Грешили также Аксельрод и Засулич.
«Мне было до последней степени тяжело сознавать, что даже эти заслуженные товарищи, поседевшие под революционным знаменем, способны на такое тяжелое нарушение партийной дисциплины. Лица, с которыми я был близок тогда, могут, надеюсь, засвидетельствовать, как сильно страдал я от этого сознания. Я говорил себе: „если эти заслуженные ветераны способны так страшно грешить против партийной дисциплины, то чего же надо ожидать от неопытных новобранцев? Какую будущность готовят нашей молодой партии такие анархистские склонности?“ Повторяю, мне было совсем не до улыбок» [П: XIX, 379 (курсив мой. – В . В .)].
Мы выше уже видели, по свидетельству Мартова, что Плеханов был «очень удручен», друзья между собой об этом говорили откровенно, и поэтому для них не было ни в какой мере тайной и то, отчего он удручен.
«С этими товарищами, ломившимися теперь в редакцию „Искры“, я не только работал вместе до нашего II съезда. Я был совершенно солидарен с ними, – или, если угодно, они были совершенно солидарны со мной, – на этом съезде по всем вопросам программы. Мы разошлись лишь во время споров о первом § партийного устава. Я отстаивал с Лениным ту его редакцию, которая гласила, что членом партии является всякий, принадлежащий к ее организации. Мне до сих пор кажется , что иного определения и быть не может … поскольку не нарушаются права логики » [П: XIX, 379 – 380 (курсив мой. – В . В .)].
Но, в конце концов, боровшиеся искровцы были единодушны в вопросах тактики.
«Это убеждало меня в том, что для серьезного конфликта нет никакого основания, и что, стало быть, надо как можно скорее уладить хотя и возникший, но неосновательный конфликт. Так как съезд предоставил мне и Ленину право пополнения редакции новыми членами (кооптация), то я предложил немедленно же кооптировать двоих их четырех товарищей, которые, как выше сказано, ломились в редакцию „Искры“. Ленин готов был принять это предложение, но наша „оппозиция“ отклонила его: она находила, что 4 больше 2, и что для нее удобнее будет, если она войдет в редакцию в своем полном числе» [П: XIX, 380 (курсив мой. – В . В .)].
Принять их арифметику, означало бы изменить состав центральных организаций так, как не ожидал съезд. Естественно, что
«Ленин и слышать не хотел о принятии всех четырех оппозиционных кандидатов» [П: XIX, 380 (курсив мой. – В . В .)].
Но вопрос об улаживании конфликта стоял на очереди, и он, не ожидая уступчивости ни со стороны Ленина, ни его противников, наметил себе новый план передать оппозиции сформировать свой собственный кабинет. Это, конечно, было очень радикально, но на это не могли согласиться ни члены ЦК, ни Ленин.
«Состоявшийся в ноябре 1903 г. съезд Заграничной Лиги Русской Революционной Социал-Демократии довел дело до того, что мы стояли перед открытым расколом. Приходилось из двух зол выбирать меньшее. Я нашел, что меньшим злом будет исполнение требований нашей оппозиции. Ленин и тут не согласился со мной. Результатом нашего разногласия был его выход из редакции „Искры“. Этим выходом он затруднил мое положение в том смысле, что заставил меня безраздельно нести ответственность за уступки „мартовцам“» [П: XIX, 382].
После колебаний и переговоров
«я, наконец, решил поставить твердокаменных перед совершившимся фактом, т.е. произвести кооптацию всех четырех членов литературной оппозиции. Чтобы поскорее покончить с тяжелой для всех и вредной неопределенностью, я поспешил довести о своем решении до сведения оппозиции, несмотря на то, что все обстоятельства дела выяснились для меня довольно поздно вечером» [П: XIX, 383].
Вопрос о кооптации был решен, 26 ноября была произведена эта «бескровная» революция. Плеханов очутился в объятиях новых друзей.
«Мое положение в среде кооптированных редакторов „Искры“ было не сладко» [П: XIX, 386],
– откровенно признается Плеханов. И оно, действительно, было не сладко.