С анархизмом Плеханов боролся долго и упорно. Борьба эта была тем ожесточенней, что с самого начала он пришел к марксизму, преодолевая анархо-народничество.
Принципиально, с точки зрения теории, вся его борьба против народничества была борьбой одновременно и против анархизма, против бакунизма в его российской интерпретации. Но народничество отнюдь не чистый анархизм. В чистом, не специфизированном виде анархизм не существовал в эти ранние годы в России, хотя было немало русских в эмиграции, придерживавшихся анархической доктрины, более того – двое русских были родоначальниками двух школ анархизма. Для русского движения это было совершенно естественно: недифференцированность, слабость классового расслоения внутри страны неизбежно должна была привести к тому, что господствующей теорией революции стало народничество – амальгама анархических идей с элементами учения утопических социалистов; точно так же, как странным образом «марксидами» выступали лавристы – эклектики, все учение которых стояло в непримиримом противоречии с учением Маркса.
Но на Западе, где классовая борьба приняла открытые формы классовой войны, научный социализм – подлинное мировоззрение пролетариата – на всем протяжении второй половины XIX столетия имел, с одной стороны, «левые фразы» анархизма уже в его чистом виде и правые уклонения реформизма – два уклона, которые попеременно усиливались за счет мелкобуржуазного влияния и давления на пролетариат.
Начало девяностых годов было временем расцвета покушений и бросаний бомб. Являлось ли это специальной тактикой борьбы за анархию (как утверждали многие) или это было отчаянным, геройским актом потерявших всякое терпение безработных и неимущих (как это объяснили Реклю и др. анархо-коммунисты), – нас здесь этот вопрос мало занимает. Важно то, что именно в эти несколько лет анархизм и отношение к нему сильно занимали социал-демократов европейских стран. Цюрихский конгресс был вынужден заняться этим вопросом в комиссии по отношению социалистов к войне, докладчиком от которой выступил Плеханов.
Дискуссия с Д. Ньювенгуйсом должна была естественно сосредоточить внимание Плеханова на анархизме и когда германское партийное издательство обратилось к нему с предложением написать брошюру против анархизма, он был вполне подготовлен к тому, чтобы написать ее в кратчайший срок[68].
Тон брошюры – неизбежный результат того общего негодования, которым были охвачены все социал-демократические организации во всех цивилизованных странах, особенно в Германии и Франции. Германские социал-демократы испытывали всю огромную вредность анархических «прямых действий» после неудачных покушений на императора Вильгельма, давших повод Бисмарку для введения «исключительного закона». Равашоль был не хуже Нобилинга, но и не лучше: оба одинаково играли на руку реакции.
Всякий индивидуальный акт террора, произведенный в момент неблагоприятный, становится актом антиреволюционным, ибо он задерживает массовое движение, дает возможность господствующему классу его дезорганизовать. Отсюда чрезвычайная резкость выступления социал-демократов против сторонников «прямого действия», отсюда же и тот запальчивый тон, в каком написана полемическая часть брошюры Плеханова.
Для того, чтобы судить о том, насколько общим явлением было резкое раздражение против анархистов и насколько мягок был в своей брошюре Плеханов, следует припомнить исключительно резкие выступления Либкнехта и Бебеля.
Брошюра не исчерпывает всей темы, но не по вине Плеханова: противник не только не выдвигал принципиальные вопросы, вроде вопроса о власти, но нарочито избегал всяких теорий и все внимание сосредоточил на «действии», на террористических актах, поэтому Плеханов был вынужден отбросить ряд теоретических вопросов, имеющих первостепенный интерес, как, например, вопрос о государстве и о существующих по этому вопросу разногласиях между социализмом и анархизмом; тем не менее, брошюра свою задачу выполнила хорошо, а это все, что можно требовать от агитационной брошюры.
Но если в 90-х годах анархизм был представлен эпигонами, часто вырождающимися до авантюризма, то новое столетие принесло с собой заметное оживление в лагере анархистов.
Начало столетия ознаменовалось возникновением так называемого анархо-синдикализма, которое явилось в значительной степени движением, имеющим шансы покорить известные круги рабочих.
Чем было обусловлено возрождение анархизма?
Нерешительностью социалистического движения, которое самые революционные вопросы решало в лучшем случае «каучуковыми» резолюциями. Терпимое отношение II Интернационала к оппортунизму привело к укреплению жоресизма и бернштейнианства во всех почти партиях. Такое очевидное предательство, как министериализм Мильерана, и относительно мягкое отношение к этому явлению центра и правого крыла Интернационала не могли не вызвать в известных кругах пролетариата уклонения в сторону отрицания политических партий и их роли в социалистической революции, к отрицанию государства и его роли в пролетарской революции. Повсюду замечавшееся оппортунистическое приспособление к буржуазно-парламентским порядкам со стороны фракции представительных органов должно было вызвать резкое отрицание парламента и парламентской борьбы: наконец, растущая нужда, обострение борьбы предпринимателей с трудом, рост дороговизны и безработица неминуемо должны были вызвать переоценку стачечной борьбы и преувеличение роли синдикатов – экономических организаций пролетариата.
Вот в самом общем виде причины, которые способствовали возрождению анархизма в виде анархо-синдикализма.
Новое движение всего сильнее было в двух странах – Италии и Франции, где особенно процветал реформизм и министериализм.
По существу подлинный успех т.н. революционного синдикализма начинается лишь после поражения русской революции, когда весь Второй Интернационал начал склоняться вправо, подчиняясь ревизионизму и оппортунизму.
Ленин глубоко прав, когда в «Детских болезнях» пишет:
«Анархизм нередко являлся своего рода наказанием за оппортунистические грехи рабочего движения. Обе уродливости взаимно пополняли друг друга» [Л: 41, 15].
Отражением такого усиления анархо-синдикализма на русской почве явилась организация внутри нашей фракции – большевиков – разных групп, схожих с синдикалистами, сочувствующих им и пропагандирующих это модное течение, путем переводов статей и книг с итальянского и французского языков.
Успехи анархо-синдикализма были внушительными, хотя и не первыми предупреждениями II Интернационалу. Как реагировали на него вожди его?
Только малая часть революционного крыла приняла вызов и ставила вопросы о завоевании власти и путях, ведущих к нему. Блестящая книжка К. Каутского была образцом подобного революционного решения вопроса о власти, хотя она и не явилась непосредственно ответом на анархо-синдикалистские нападки.
Плеханов посвятил анархо-синдикализму ряд блестящих статей[69] теоретического характера, где уже прямо и непосредственно полемизировал с ними – как и с другими представителями анархизма – по всем вопросам их мировоззрения. Начиная от Лабриолы (самого «нового») и кончая индивидуалистом Текером и коммунистом Э. Реклю, вновь проходят перед читателем многочисленные анархические учения, причем в этой серии много места уделено вопросу о государстве не в пример брошюре 1894 г.
Но какая огромная разница между тем, как его ставит Каутский, и тем, как это делает Плеханов.
Каутский интересуется вопросом о том, каков путь к власти, которую пролетариат должен будет завоевать в недалеком будущем, и естественно он занимается анализом тех социально-экономических условий, которые делают неизбежной борьбу за власть.
Плеханов в своем споре с анархо-синдикалистами вопрос ставит абстрактно теоретически. Он нисколько не подвергает пересмотру свои прежние мысли о необходимости завоевания власти и диктатуры пролетариата, но от него ускользнула политическая современность, назревающие противоречия капиталистической системы, возникшие новые формы капитализма: финансовый капитал с его политикой империализма, которые делали вопрос о пролетарской революции актуальным вопросом.
Еще более примечательно то обстоятельство, что на всем протяжении дискуссии с синдикалистами Плеханов говорит об оппортунизме, как о давно изжитой болезни. «Всем еще памятен Э. Бернштейн» – как будто этот же Э. Бернштейн и его друзья Давид и компания не были живы, не побеждали исподтишка, медленно, но верно, не предавали II Интернационал, как будто в Мангейме не они заставили старика Бебеля сдать революционные позиции и не их деятельность создала фактически анархо-синдикалистские уклоны в рабочем движении.
Плеханов был очень неправильного мнения о синдикализме, ему казалось это движением части итальянской и французской социалистической интеллигенции. Такое представление страдало большим оптимизмом.
Синдикализм имел много последователей среди рабочих-передовиков, – в этом был симптом, в этом была большая опасность.
Как ни превосходны были его статьи против синдикализма, как ни велика их теоретическая ценность, они явились лишь новым этапом по пути его отступления к центру.