Копенгагенский конгресс совпал с его острой борьбой с ликвидаторством. Отсюда тот ясный боевой революционный тон, какой он придал своей борьбе с «организационным национализмом» чешских сепаратистов.
Плеханову в Копенгагене пришлось бороться с деятелями английских и французских профсоюзов, которых шведские социалисты упрекали в недостаточной интернациональной солидарности, и с чешскими сепаратистами.
Незадолго перед Копенгагенским конгрессом в Швеции была объявлена громадная забастовка, протекавшая чрезвычайно упорно. Профессиональные организации Швеции не могли собственными силами выдержать борьбу и поэтому обратились к профсоюзам других стран за помощью. Самыми щедрыми оказались профсоюзы самых малых стран, а такие мощные организации, как английские и французские, отказались от сколько-нибудь внушительной помощи, мотивируя формальными причинами.
Конгресс поднял по этому поводу вопрос «о международной солидарности».
Плеханов принадлежал к тем, кто энергично отстаивал необходимость более решительного перехода английских организаций на путь Интернационала.
«Слабая сторона английского рабочего движения заключается в том, что оно до сих пор слабо проникнуто духом международного социализма. Отсюда – недостаток интереса к рабочему движению других стран» [П: XVI, 368].
Не лучше понимали задачи международной солидарности французские синдикаты, которыми руководят революционные синдикалисты. О них совершенно справедливо Плеханов замечает:
«Не всякий, кто кричит: „революция! революция!“ или „всеобщие стачки! всеобщие стачки!“, понимает условия и задачи революционного движения современного пролетариата» [П: XVI, 369],
а задачи и условия эти требуют развития в сознании широких рабочих масс самого последовательного интернационализма.
С этой точки зрения особенно было важно мнение конгресса о чешских сепаратистах.
Основываясь на штутгартской резолюции о профсоюзах, которая признавала необходимость теснейшего союза профсоюзов с партией пролетариата, чехи во главе с Немецем требовали организаций профсоюзов по национальностям. Им совершенно резонно возражали, что это означало бы крайнее ослабление профсоюзных организаций Австрии, где много предприятий, состоящих из рабочих разных национальностей.
Но тут дело не ограничилось борьбой лишь рабочих двух национальностей – тут шла борьба двух принципов:
«чешско-австрийское столкновение совсем не следует понимать, как спор между организованными рабочими двух национальностей . В данном случае спор идет между сторонниками организационного национализма , с одной стороны, и организационного интернационализма , с другой» [П: XVI, 370].
Речь о немецком насилии была лишь хорошим прикрытием национализма чехов, не более.
Далее, ссылка на штутгартскую резолюцию не только не оправдывала чехов, а как раз, наоборот, по смыслу этой резолюции конгресс должен был осудить их образ действия.
«Он [тов. Немец] говорил, что в его стране резолюция эта [Штутгарта] останется невыполнимой до тех пор, пока профессиональная организация не будет приспособлена к политической, т.е. пока профессиональные союзы не сделаются, в свою очередь, национальными. Он забывал, что штутгартская резолюция, рекомендуя тесное сближение между партией и профессиональными союзами, делает весьма существенную оговорку: она заявляет , что сближение это ни в каком случае не должно вредить единству „ профессионального движения “. Эта оговорка, внесенная в резолюцию по моему предложению, была принята в штутгартской комиссии о профессиональных союзах подавляющим большинством голосов. Тов. Беер, бывший в Штутгарте докладчиком по этому вопросу, обратил особенное внимание съезда на то, что сближение между политическими партиями и профессиональными союзами ни в каком случае не должно быть достигаемо за счет единства этих последних. Ни один голос не раздался на съезде против этой существенной оговорки. Социалистический Интернационал торжественно высказался за единство профессиональных организаций» [П: XVI, 371].
Чешские сепаратисты потерпели жестокое поражение.
Его позиция во второй комиссии была, несомненно, интернационалистской и боевой. Однако не следует полагать на этом основании, что он вновь занял свое старое почетное место на крайне левом крыле. В Интернационале он продолжал занимать центр и вел именно такую центристскую примиренческую политику. Это особенно хорошо видно из оценки конгресса. Бонье (гедист) во фракции выразил крайнее недовольство бесцветными резолюциями конгресса, Фишер в Германии одобрил компромиссные резолюции именно за их компромиссный характер. Из его речи выходило, что международные съезды всегда должны принимать компромиссные резолюции. Возражая обоим, Плеханов пишет:
«Тов. Фишер не прав. Однако не прав и тов. Бонье, осуждающий „бесцветные“ копенгагенские резолюции. Все зависит от обстоятельств времени и места. Если бы последние выборы в Дании и Бельгии дали более благоприятные для социалистов и либералов (в Дании – радикалов) результаты, то очень возможно, что в обеих названных странах некоторая, вернее, очень значительная часть социалистов захотела бы повторить „опыт“ Мильерана. И в таком случае вопрос об участии социалистов в буржуазном министерстве стал бы перед Копенгагенским съездом во всей своей остроте и вызвал бы на нем такие бури, каких мы не переживали даже в Амстердаме. Известно, что следующий международный съезд, – 1913 года, – состоится в Вене. К тому времени ход событий даст, пожалуй, международным ревизионистам столь желанную для них возможность повторить мильерановский „опыт“ в том или другом государстве, а, пожалуй, и в обеих вышеназванных странах. И тогда Венский съезд ознаменуется глубоко драматическими столкновениями двух противоположных течений современного социализма; нечего говорить, что мы, марксисты, не только не сдадимся без боя, но, согласно глубоко верному тактическому правилу нашего старого Либкнехта, перейдем от обороны к наступлению. Но это дело будущего и притом только возможного будущего . А пока что ревизионизм в своих международных проявлениях остается весьма сдержанным. В Копенгагене он не только не сделал попытки сколько-нибудь серьезно изменить тактику международного социализма, но, наоборот, сам вынужден был до некоторой степени приспособляться к ней. Поэтому для очень бурных прений не было никакого повода» [П: XVI, 358 – 359].
Мысли, высказанные здесь, многознаменательны. Почему нужно было ожидать повторения опыта Мильерана для перехода в наступление? Разве мало было к тому оснований? Разве только в мильеранизме проявлялся оппортунизм? Много было оснований для бурь, да мало осталось революционного пороху в пороховницах вождей II Интернационала – вот что было вернее.
Но в Европе уже пахло настоящим порохом, и Интернационал это чувствовал, весьма смутно, неясно, но чувствовал. Поэтому-то и в Штутгарте и в Копенгагене одним из существеннейших вопросов был вопрос о возможной войне и методах борьбы с ней. Потому-то, когда на Балканах вспыхнула война, Интернационал с такой поспешностью собрался на Базельский чрезвычайный конгресс.
Такая чрезвычайно спешная конференция, созванная под непосредственной угрозой всемирной войны для оглашения декларации, была не признаком силы – как тогда обманчиво казалось, – а признаком бессилия перед надвигающимися гигантскими событиями. Это может показаться парадоксом, но это факт.