Как решался вопрос о войне на этих трех конгрессах кануна мировой войны?
Штутгартский конгресс – первый конгресс II Интернационала, где все крупнейшие вожди оказались в центре и где слева выступала радикальная молодежь.
Прежняя оппозиция – Плеханов, Гед и др. – оказалась бок о бок с Каутским и Бебелем, а на их месте теперь уже выступали оппозицией молодой Либкнехт (по профсоюзному вопросу), Р. Люксембург и В.И. Ленин – по вопросу о войне.
Если в профсоюзной комиссии революционная точка зрения потерпела поражение, то в военной резолюции левым удалось провести несколько дополнений, которые сделали ее чрезвычайно «богатой мыслями» и более точно «указывающей задачи пролетариата». Резолюция подтверждала прежние постановления международных конгрессов, констатируя капиталистический характер современных войн, отмечала, что они могут быть изничтожены лишь с уничтожением капитализма, давала директивы парламентским фракциям.
«Поэтому конгресс считает обязанностью всех рабочих и их представителей в парламентах всеми мерами бороться с вооружениями как на суше, так и на море, изобличая классовый характер буржуазного общества и мотивы, которые им руководят при поддержании национального антагонизма, а также отказывать во всякой денежной поддержке такой политике и стараться, чтобы пролетарская молодежь воспитывалась в социалистических идеях братства народов и чтобы в ней постоянно поддерживалось ее классовое самосознание» [Грюнберг, 18].
Далее резолюция требует демократическую милицию и отмечает в практике рабочего движения ряд случаев, когда пролетариат прибегал к действительным мерам борьбы с милитаризмом. Идея перечислить такие случаи в резолюции принадлежала Жоресу, и Ленин называет эту идею «счастливой».
И, наконец, что важнее всего, резолюция заканчивается крайне важным и решающим заявлением следующего содержания:
«Конгресс заявляет: если грозит вспыхнуть война, то обязанностью рабочего класса во всех заинтересованных странах и долгом их представителей в парламентах является приложение, при помощи Интернационального Бюро, путем энергичных и координированных действий, всех возможных усилий для того, чтобы помешать войне всеми способами, которые будут ими признаны наиболее подходящими и которые, само собой разумеется, могут быть различными в зависимости от степени обостренности классовой борьбы и общего политического положения. Если же война уже возникла, несмотря на все эти меры, то они обязаны приложить все усилия к тому, чтобы ее как можно скорее прекратить, и всеми силами использовать вызванный войной экономический и политический кризис для того, чтобы всколыхнуть наиболее глубоко лежащие общественные слои и ускорить падение капиталистического господства» [Грюнберг, 19 – 20].
Эта резолюция многому обязывала. Чрезвычайно характерно, что и Бебель и Гед внесли резолюции, в которых приведенного абзаца не было. Нам неизвестно, как относился к этому вопросу Плеханов, вряд ли он был против поправок Ленина – Люксембург, но, по-видимому, он так же, как Гед и Бебель, не видел особой нужды подчеркнуть, что война должна быть использована для ускорения падения капитализма.
Как понимал свое добавление Ленин, показывает его возражение полуанархисту Эрве, который тогда изображал собою ужасного революционера и повсюду выступал за ответ войне стачками. Ленин писал:
«Он не понимал, с одной стороны, того, что война есть необходимый продукт капитализма, и пролетариат не может зарекаться от участия в революционной войне, ибо возможны такие войны и бывали такие войны в капиталистических обществах. Он не понимал, с другой стороны, того, что возможность „ответить“ на войну зависит от характера того кризиса, который война вызывает. В зависимости от этих условий стоит выбор средств борьбы, причем эта борьба должна состоять (это – третий пункт недоразумений или недомыслия эрвеизма) не в одной замене войны миром, а в замене капитализма социализмом. Не в том суть, чтобы помешать только возникновению войны, а в том, чтобы использовать порождаемый войной кризис для ускорения свержения буржуазии. Но за всеми полуанархическими нелепостями эрвеизма таилась одна практически верная подкладка: дать толчок социализму в том смысле, чтобы не ограничиваться парламентскими только средствами борьбы, чтобы развить в массах сознание необходимости революционных приемов действия в связи с теми кризисами, которые война несет с собой неизбежно, – в том смысле, наконец, чтобы распространить в массах более живое сознание международной солидарности рабочих и лживости буржуазного патриотизма» [Л: 16, 72].
Это и было то новое, что следовало внести в сознание интернациональной социал-демократии плюс к тому, что уже было сказано в Цюрихе, это и было то, что внесла жизнь.
Такое понимание вопроса было совершенно чуждо центру – в том числе и Плеханову. Это была та грань, которая должна была впоследствии разделить Интернационал на две части. Интернациональный центр жил на старом накопленном багаже и не хотел видеть назревающее.
В Копенгагене вопрос о войне встал при несколько своеобразных условиях. На этот раз не Эрве, а Кейр-Гарди и Вальян явились застрельщиками стачечного решения вопроса о войне, и Ледебуру пришлось восстать против этого способа борьбы с войнами.
Кто такие Кейр-Гарди и Вальян?
«Кейр-Гарди – несомненно, весьма почтенная личность. Но эта несомненно почтенная личность стоит во главе одной из самых оппортунистических партий, какие только существуют в нынешнем социалистическом мире. Точно так же и Вальян – чрезвычайно почтенный человек. Но этот чрезвычайно почтенный человек принадлежит к оппортунистическому большинству французской социалистической партии. Вожаком этого большинства является тот же Жорес. А что представляет собой Ледебур? Одного из самых видных представителей революционного марксизма в Германии. Стало быть, если мы поверим наивным людям, то у нас выйдет, что в Копенгагене германский марксизм перестал быть революционным, между тем как в защиту революционной традиции ополчились английские и французские оппортунисты. Вероятно ли это? Возможно ли это? И невероятно, и невозможно» [П: XVI, 361].
Это действительно и невероятно, и невозможно.
Разгадку тому Плеханов ищет в том факте, что принятие такой резолюции ни к чему не обяжет слабых во всех отношениях социалистов Англии и Франции, где на профессиональные организации социалисты не имеют почти никакого влияния, в то время как немцы относятся крайне серьезно к такой резолюции, ибо она во всем Интернационале более всего обязывала их.
«Если бы Копенгагенский съезд постановил, как этого хотели Кейр-Гарди и Вальян, что на объявление войны пролетариат должен отвечать стачкой, то в Англии его решение имело бы значение лишь доброго совета, которому могли бы последовать, а могли бы и не последовать профессиональные союзы. То же приходится сказать и о Франции, где влияние социализма, – отчасти благодаря вреднейшим „опытам“ Мильерана, Вивиани, Бриана и им подобных, – тоже слабо» [П: XVI, 362].
Они, себя ни к чему не обязывая, завоевали бы голоса на выборах, – пишет Плеханов, – выезжая на боязни перед «пруссаком».
«А Германия? На ее пролетариат социализм имеет уже огромное влияние. И если бы немецкая социал-демократическая партия сказала: „на войну надо отвечать стачкой“, то это значило бы, что она принимает на себя, во имя всего германского пролетариата, совершенно определенное практическое обязательство, а не только дает добрый совет, относительно которого еще совершенно не известно, захочет ли его принять рабочий класс. Но стачка, хотя бы только в известных отраслях, предполагает для своего успеха, – и даже для своей возможности , – наличность известных условий. Неудивительно, что наши немецкие товарищи, смотрящие на постановление о стачке не как на добрый совет, а как на серьезнейшее практическое обязательство, спрашивают себя, прежде чем голосовать за такое постановление: можно ли быть наперед уверенным, что в случае объявления войны всегда будут налицо необходимые для стачки конкретные условия. Об этом в самом деле стоит подумать серьезным людям. Но когда серьезные люди начинают думать об этом, тогда пустые крикуны, вроде известного Густава Эрве, обвиняют их в нерешительности, в трусости, в отсутствии революционного духа, в шовинизме и т.д.» [П: XVI, 362 – 363].
Ситуация – чрезвычайно характерная для II Интернационала: люди, которые у себя на родине играли роль соглашателей со своей буржуазией, для других стран выступают как сторонники решительных действий. Лицемерие, которое отнюдь не было чуждо и немецким социал-демократам.
«„ Воевать с войной “ надо не словом , а делом . В области же дела, состоящего прежде всего в организации массы и в развитии ее самосознания, наши немецкие товарищи стоят впереди всех других. И можно утверждать, не опасаясь ошибки, что именно германский сознательный пролетариат сумел бы наилучшим образом использовать в интересах революции то положение, которое создалось бы в Европе войной, скажем, между Германией и Англией. Толки о том, что, отклоняя предложение Кейр-Гарди – Вальяна, немецкая партия прегрешила против революционного социализма, лишены всякого основания. Т. Ледебур, выступивший докладчиком по этому вопросу, был прав, говоря, что съезд может удовольствоваться штутгартской резолюцией. В самом деле, она гласит, что в случае надобности все социалистические партии обязаны употребить в дело все средства, которые им покажутся наиболее подходящими для предупреждения войны. Эта алгебраическая формула обобщает всякие возможности, т.е., между прочим, возможность не только всеобщей стачки , но и вооруженного восстания . А этого достаточно» [П: XVI, 363 – 364].
Этого с избытком достаточно, если только его делать. Каких-нибудь четверть года спустя «наши немецкие товарищи» показали превосходно, что их партия – самая лучшая и сильная партия Интернационала – была не лучше любой другой партии. Все вожди II Интернационала – и те, кто говорил революционно, и те, кто лицемерил – оказались мазанными одним миром.
До какой степени центр – фактически руководящий Интернационалом – был нерешителен, видно из того, что вопрос этот был передан на «изучение к следующему конгрессу» и лишь вспыхнувшая балканская война заставила это колеблющееся болото произнести решительные слова за борьбу против войны.