д.

В каких пределах допустимы разногласия внутри партии?

Вопрос этот по существу не столько связан по содержанию с вопросом о конечных целях, сколько – о партии. Однако мы его рассматриваем здесь, ибо он возник и был решен именно и почти исключительно в продолжение этой жестокой войны с ревизионизмом.

Нам уже пришлось отметить, что за исключением Германии, где рабочий класс имел одну мощную партию, во всех остальных странах социалистическое движение пролетариата было раздроблено на целый ряд малых и больших политических течений и образований, которые больше вели борьбу друг с другом, чем со своими непосредственными классовыми врагами.

Впрочем, последняя фраза нуждается в уточнении. Борьба отдельных социалистических групп и образований указывала, с одной стороны, на очень неразвитое состояние рабочего движения в стране, а с другой – имела ту безусловно положительную черту, что стимулировала отделение революционного крыла от оппортунистического справа и анархического «слева» и дала возможность нам кратчайшим путем прийти к выделению того отряда, который должен был вести классовую борьбу и выработать в ней революционные методы борьбы.

Но на известной ступени своего развития в рабочем классе неизбежно возникают так называемые примиренческие тенденции, ставящие себе целью объединить силы рабочего класса. Появление подобного течения знаменует собой почти всегда подъем рабочего движения, оно является самым верным признаком предстоящих боев. Но за примиренчеством может быть и очень часто скрывается сознательное или бессознательное стремление ослабить революционный порыв рабочего класса. Это бывает очень не редко, почти во всех случаях, когда примиренчество выдвигает лозунг «собирания социалистических сил во что бы то ни стало», когда сторонники единства становятся на точку зрения интересов момента и упускают из виду интересы движения в целом; при этом, как опять-таки всегда случается, интересы момента страдают гораздо более, ибо единство элементов социалистического движения, расходящимися между собой в оценке конечных целей движения, лишь ослабляет силу революционного крыла, а слабость революционного крыла есть слабость всего рабочего класса.

Следовательно, далеко не всякое единство представляет благо для рабочего класса. Бывают такие моменты, когда раскол и отделение некоторых элементов из рядов партии – есть лучшее средство усилить мощь партии пролетариата.

Эти вопросы особенно остро встали в конце 90-х гг. и в начале настоящего столетия.

С одной стороны, ревизионизм Бернштейна выдвинул вопрос о том, как мыслимо существование в рядах одной партии принципиально расходящихся групп, с другой стороны, тенденции к объединению между французскими социалистическими партиями (гедистов и жоресистов) поставили другой не менее важный вопрос о том, всегда ли выгодно объединяться?

В решении этого вопроса о двух сторонах Плеханов занимал крайне левую позицию.

В 1898 г. он писал в своей статье – письме Каутскому свои знаменитые слова о том,

«что сейчас речь идет вот о чем: кому кем быть похороненным: социал-демократии Бернштейном , или Бернштейну социал-демократией » [П: XI, 35].

Это был прямой вызов тому официально-благодушному отношению к дискуссии с ревизионистами, которую обнаруживали вожди германской социал-демократии, – вызов, который впоследствии так оправдался. При этом он очень ехидно пишет:

«Я отнюдь не хочу вмешиваться во внутренние дела германской социал-демократии и решать, следовало ли Вам (т.е. Каутскому. – В . В .) принимать статьи Бернштейна в „Neue Zeit“ или нет» [П: XI, 34].

Разумеется, не следовало Каутскому на страницах «Neue Zeit» позволить кому бы то ни было начать поход против Маркса. Но все-таки не в этом ведь основная опасность, что некто Бернштейн написал плохую статью в журнале Каутского. Мало ли плохих статей появлялись на страницах очень хорошего журнала «Neue Zeit»? Опасность заключается в том, что за этой плохой статьей много не пишущих никаких статей последователей. Бернштейн – небольшая опасность; бернштейниада – вот что представляет опасность совершенно исключительную. Ее основная тенденция – ввести в социал-демократию мелкобуржуазное демократическое учение о социальной реформе. И тут совершенно законно встает вопрос: может ли партия социальной революции терпеть в своих рядах целое реформистское течение?

«Во взглядах г. Бернштейна остались теперь лишь слабые следы социализма. В действительности он гораздо ближе к мелкобуржуазным сторонникам „ социальной реформы “, чем к революционной социал-демократии . А между тем, он остается „товарищем“, и его не просят удалиться из партии. Это отчасти объясняется очень распространенным теперь между социал-демократами всех стран ложным взглядом на свободу мнений . Говорят: „как же исключить человека из партии за его взгляды? Это значило бы преследовать его за ересь“. Люди, рассуждающие таким образом, забывают, что свобода мнений необходимо должна дополняться свободой взаимного сближения и расхождения, и что эта последняя свобода не существует там, где тот или другой предрассудок заставляет идти вместе таких людей, которым лучше разойтись ввиду различия их взглядов. Но этим неправильным рассуждением только отчасти объясняется тот факт, что г. Бернштейн не исключен из немецкой социал-демократической партии. Главная же причина заключается в том, что его новые взгляды разделяются довольно значительным числом других социал-демократов. По причинам, о которых мы не можем распространяться в этой статье, оппортунизм приобрел много сторонников в рядах социал-демократии разных стран. И в этом распространении оппортунизма заключается самая главная из всех опасностей, угрожающих ей в настоящее время. Социал-демократы, оставшиеся верными революционному духу своей программы, – и они, к счастью, почти везде еще составляют большинство, – сделают непоправимую ошибку, если не примут своевременно решительных мер для борьбы с этой опасностью. Г. Бернштейн, взятый сам по себе, не только не страшен, но прямо смешон, отличаясь уморительным сходством с философствующим Санчо-Пансой. Но „бернштейниада“ очень страшна, как признак возможного упадка» [П: XI, 63 – 64].

Этот ход мыслей крайне характерен для Плеханова эпохи «Искры», а самое главное – это и есть то, что делало организацию «Искры» в глазах русских примиренцев и оппортунистов «узкой», «догматичной» и т.д., и т.д. И в борьбе с русскими ревизионистами Плеханов не на словах, а на деле проводил эту политику и это понимание «свободы мнений» внутри организации.

Когда к концу 1899 года окончательно выяснились тенденции экономистов, их оппортунизм, и большинство Союза русских социал-демократов встало на точку зрения экономизма – группа «Освобождение Труда» вышла из Союза и организовала Русскую революционную организацию Соц.-Дем.

Но такая «нетерпимость» не была понятна западным социалистическим вождям, – по крайней мере, многие из них принадлежали к числу «примиренцев во что бы то ни стало». Уже тогда самый оппортунистичный из всех вождей II Интернационала Э. Вандервельде на Парижском конгрессе призывал к единству «социалистов 1901 г.», ссылаясь на пример революционеров 1793 г.

«Мне, – пишет Плеханов, – они (эти слова) тогда же показались странными» [П: XII, 103].

Аргумент, действительно, очень неубедительный.

«В самом деле, 1793 г. ознаменовался жесточайшей борьбой Горы с Жирондой . Если эта борьба не помешала французским революционерам дать хороший отпор общему врагу, то это значит, что объединение революционеров не составляет необходимого условия их успеха . А если принять во внимание еще и то, что победа монтаньяров над жирондистами удесятерила силу сопротивления революционной фракции , а примирение этих двух партий, наверное, очень ослабило бы ее, то выходит, что в революционном деле добрая ссора иногда бывает лучше худого мира , и что объединение революционных сил полезно не всегда , а только при известных условиях , – вывод прямо противоположный тому, к которому хотелось прийти Вандервельде» [П: XII, 103 – 104].

Действительно, прямо противоположный.

Если припомнить, что эта статья написана после «На пороге XX в.», где предсказывается возможность образования «горы» и «жиронды» в рабочем движении, то выше цитированные размышления его, вызванные речью Вандервельде, становятся особенно ценными.

«Кто проповедует объединение, тот не должен ограничиваться общими соображениями об его преимуществах, а должен внимательно исследовать те конкретные условия, при которых приходится действовать борющимся сторонам. Когда выяснятся эти условия, тогда само собой обнаружится то , что является препятствием для объединения , и тогда его сторонникам и проповедникам останется только устранить это препятствие , чтобы положить прочное начало прочного мира» [П: XII, 104].

В противном случае эти общие разговоры, вроде спора о пользе единства, останутся лишь пустой болтовней. А выяснить эти конкретные условия единства, это значит прежде всего определить, в каких пределах мыслимы и терпимы разногласия в партии, которая представляет собой свободный союз единомышленников. В каких пределах единомыслие терпит разногласия? – вот другой вопрос, который представляет не меньший практический интерес, ибо ошибочное его решение ставит на карту судьбу «добровольного союза единомышленников» – т.е. партии.

Сторонники широкого толкования вопроса чаще всего ссылаются на то, что революционная партия пролетариата не может не быть последовательной сторонницей свободы мнения в своих рядах. Это верно. Но что же означает быть сторонницей свободы мнения? Что такое свобода критики?

«Если бы социал-демократия с презрением выбросила из своих рядов г. Бернштейна тотчас же после выхода в свет его вышеназванной книги, то этот факт, – последствия которого, наверное, были бы для нее очень полезны, – нисколько не помешал бы ей оставаться вернейшей защитницей свободы мысли и слова . Свобода мысли и слова обеспечиваются вовсе не тем, что люди противоположных мнений мирно уживаются в рядах одной и той же партии, а тем, что законы страны дают всем партиям право думать все, что они хотят, и говорить все, что они думают. Выбросив из своих рядов г. Бернштейна или какого-нибудь другого ревизиониста, договорившегося до буржуазных теорий, немецкая социальная демократия отнюдь не посягнула бы этим на непререкаемое право этого господина критиковать какие ему угодно воззрения. Она только воспользовалась бы своим собственным правом принимать в свою среду только людей, признающих ее собственные взгляды. Когда говорят, что социал-демократия должна обеспечить своим членам полную свободу мнений, то забывают, что политическая партия совсем не академия наук. „Философствовать значит не действовать; действовать значит не философствовать“ (Thun ist nicht philisophieren, philisophieren ist nicht thun), – справедливо замечает где-то Фихте. Пока я философствую, я не действую, а пока я не действую, люди дела не имеют никакого права спрашивать у меня отчета в том результате, к которому привела меня работа моей философской мысли. Но когда я начинаю действовать, я перестаю философствовать, и тогда те люди дела, с которыми мне хотелось бы сойтись, не только имеют полное право, но обязаны спросить меня, к какому именно выводу я пришел, и не противоречит ли мой вывод их практическим задачам. Свобода мнений в партии может и должна быть ограничена именно потому , что партия есть союз , свободно составляющийся из единомышленников : как только единомыслие исчезает , расхождение становится неизбежным . Навязывать партии , во имя свободы мнений , таких членов , которые не разделяют ее взглядов , значит стеснять ее свободу выбора и мешать успеху ее действий » [П: XII, 454 – 455].

При этом не следует забывать, что единомыслие обязательно в существенных для партии вопросах.

«Но ни в теории всемирной социал-демократии, ни в ее практике не было, нет и не может быть вопросов, имеющих для нее более существенное значение, чем те, о которых так горячо спорят ортодоксы с ревизионистами. От их решения в ту или другую сторону зависит вся ее будущность » [П: XII, 455].

Поэтому-то в данном конкретном случае, по вопросу о ревизионистах, Плеханов был чрезвычайно резко и непримиримо настроен.

«Международные любители „ товарищеских приемов в полемике “ никак не могут понять, что „ ортодоксы “, в сущности совсем не товарищи ревизионистам и должны вести смертельную борьбу с ними, если только не желают изменить своему собственному делу. Между этими двумя направлениями лежит глубокая и непереходимая пропасть» [П: XII, 453].

На самом деле, что может быть принципиальнее расхождения ортодоксов и ревизионистов?

«Дрезденский съезд беспощадно и решительно осудил „всякое стремление затушевать существующие и все растущие классовые противоречия“. Г. Бернштейн очень усердно, хотя и безуспешно, затушевывал эти противоречия с помощью тех статистических софизмов и тех теоретических паралогизмов, которые в таком изобилии запасены были новейшими апологетами капитализма. Дрезденский съезд самым категорическим образом высказался против „политики приспособления к существующему порядку вещей“, противопоставив ей „старую тактику партии, увенчавшуюся такими крупными победами и основывающуюся на классовой борьбе“; г. Бернштейн был самым усердным пропагандистом и самым настойчивым защитником „политики приспособления“. Дрезденский съезд объявил, что социал-демократия должна оставаться партией социальной революции ; г. Бернштейн настойчиво приглашал ее превратиться в партию социальной реформы » [П: XII, 453 – 454].

И несмотря на такое разномыслие, оба течения остаются в пределах одной партии. Могло ли это пройти бесследно для партии? Разумеется, нет, – тем более, что много людей

«по своему происхождению и воспитанию склонны скорее бояться революционных стремлений пролетариата, чем поддерживать их» [П: XII, 459],

занимают в партии влиятельное положение. Но чтобы держаться теоретических рамок, вернемся к выяснению вопроса о том, каковы те существенные вопросы, по которым единомыслие обязательно.

Часто говорят, что к числу таких основных вопросов относятся принципы партии, и что в вопросах тактики разногласия терпимы. Но и это отнюдь не решение вопроса. Ибо что такое тактика партии?

«Слово тактика заимствовано политическими деятелями от теоретиков военного искусства. Военное искусство состоит, как известно, в приспособлении средств , которыми располагает полководец, к цели , которую он преследует. Что касается тактики в собственном смысле слова, то под нею понимают искусство располагать войска для битвы и руководить ими во время самой битвы. Это понятие значительно ýже того, которое связывается со словом тактика в политике. Политические деятели часто называют тактикой то, что теоретик военного дела назвал бы стратегией. Но, как бы там ни было, всякий без труда согласится, что иное дело цель, преследуемая политической партией или военным начальником, а иное дело приспособление к этой цели средств, находящихся в распоряжении этой партии или этого полководца. Ясное представление о цели еще вовсе не ручается за умелое пользование средствами. И кто, отправляясь на войну, воображает, что ему достаточно знать, зачем она ведется, тот рискует испытать тяжелые поражения» [П: XII, 126].

Из этого совершенно ясно, что люди, которые согласны по вопросам принципа, могут расходиться в тактических вопросах. Но следует ли отсюда, что всякие тактические разногласия терпимы в пределах одной партии? Оппортунисты и дилетанты социализма утверждают, что следует именно так понимать. Однако

«они говорят так, естественно, потому, что – в своем качестве дилетантов – они невнимательно относятся к предмету. Им представляется, что тактические вопросы отделены от принципиальных непроходимою пропастью. На самом же деле такой пропасти не существует, и вот почему тактические разногласия, перейдя известный предел, превращаются в разногласия принципиальные» [П: XII, 127].

На самом деле, если обратиться к самому больному тогда вопросу о борьбе жоресистов с гедистами, то, ведь, Жорес утверждал, что его разъединят с Ж. Гедом лишь вопросы тактики.

«И в известном смысле он, пожалуй, прав. Если под принципом понимать общие положения социализма, – например, то положение, что капиталисты эксплуатируют рабочих; что эксплуатация должна быть устранена; что для ее устранения необходима социализация средств производства и т.п., – то можно почти с уверенностью сказать, что Жорес искренно разделяет эти принципы. И тем не менее всякий видит теперь, что Геду и Вальяну невозможно идти вместе с Жоресом. Тактические разногласия, существующие между этими старыми борцами и красноречивым другом его превосходительства барона фон Милльерана, несомненно, достигли теперь таких размеров, что стали принципиальными » [П: XII, 127].

Решить вопрос следует, имея в виду, что и тактика революционной партии имеет в своей основе определенные принципы, на которые опирается партия, борющаяся за конечные цели пролетариата.

«Люди, не согласные между собой в этих последних, не могут идти вместе, как бы ни было велико их единомыслие в том, что касается общих положений социализма» [П: XII, 127].

Как мыслимо, например, пребывание в одной партии с социалистом, который приемлет «конечную цель», но не может мириться, скажем, с классовой борьбой?

«Единомыслие по вопросу о конечной цели не может считаться условием, достаточным для объединения практических борцов под знаменем одной партии» [П: XII, 128].

При оценке с этой точки зрения надлежит твердо помнить, что

«классовая борьба пролетариата с буржуазией предполагает развитие классового самосознания рабочих. Поэтому нельзя считать истинными сторонниками классовой борьбы таких людей, которые навязывают рабочей партии тактику, не только не развивающую это самосознание, но прямо затемняющую его» [П: XII, 128].

Тут важно не то, что они желают, не их субъективные побудительные мотивы, а объективный результат их деятельности, их тактики.

«Для того, чтобы две социалистические группы (или организации, или фракции, или партии) могли объединиться с пользой для дела, необходимо, стало быть, – кроме единодушия по отношению к конечной цели, – чтобы ни одна из них не придерживалась такой тактики, которая могла бы показаться другой группе (или организации, или и т.д.) вредной для развития классового самосознания рабочих. Это предел, который не может и не должен быть перейден. Как только тактические разногласия между двумя группами перешли за него, они приобретают принципиальное значение и тогда разрыв становится неизбежным: препятствовать ему значит вредить делу» [П: XII, 128].

Так решал Плеханов два отмеченных выше жгучих вопроса международного рабочего движения.

Читателю не трудно заметить, что с 1904 года роковым образом Плеханов сам стал разыгрывать роль «примирителя» между двумя «группами», тактические разногласия которых с первого же момента своего возникновения перешли на почву принципиальных основ тактики. Его непримиримую революционную тактику после раскола в нашей партии продолжал уже В.И. Ленин и наша партия, «жестокая нетерпимость» которой ко всякого рода оппортунистическим образованиям в своих рядах известна даже врагам ее.

Но тут необходимо нам отметить, что последующая борьба двух направлений в РСДРП показала, что, кроме отмеченного выше, в процессе борьбы пролетариата выяснился третий вид оппортунизма – «организационный оппортунизм». С этим видом оппортунизма, нетерпимого в партии, Плеханов вплоть до ликвидаторства не боролся, считая его просто несуществующим, – это одно из самых интересных черт в грехопадении Плеханова эпохи первой революции.