Всѣ явленія современнаго спиритизма были извѣстны въ древности, и Тертуліанъ подробно описываетъ способъ гаданія посредствомъ говорящихъ столовъ (mensae divinatoriae). Мы знаемъ также, что посвященный, окончивъ курсъ наукъ въ египетскихъ храмахъ, обыкновенно отправлялся въ Персію, чтобы познакомиться съ мудростью маговъ, а затѣмъ нѣкоторое время жилъ у индійскихъ жрецовъ, гдѣ присутствовалъ при опытахъ медіумизма. Не приписывая причину всѣхъ этихъ интересныхъ феноменовъ никакой сверхъ естественной силѣ, и зная, что она заключена въ природѣ самого человѣка, гіерофанты, тѣмъ не менѣе, строго слѣдили, чтобы только самые ближніе ученики владѣли тайной. Дѣлали они это не потому, что желали, для сохраненія своего престижа, прослыть волшебниками въ глазахъ народа, а чтобы предохранить отъ многочисленныхъ опасностей людей, играющихъ съ огнемъ. Наша соотечественница, Блавацкая, видя чрезмѣрное развитіе спиритическихъ кружковъ, приходила въ ужасъ при мысли о той гибели, которую несетъ съ собой новомодное увлеченіе. «Это хуже, чѣмъ острый ножъ въ рукахъ ребенка», говорила она. Что бы мы сказали, если бы человѣкъ, вовсе не свѣдующій, постоянно имѣлъ въ рукахъ страшный ядъ, одинъ запахъ котораго могъ бы убить его и находящихся съ нимъ! Занятіе спиритизмомъ не такъ просто, какъ полагаютъ многіе. Баронъ Гильденштубэ платилъ очень дорого за каждое спиритическое письмо, имъ полученное[90]. Знаменитый Юмъ, который былъ первоклассный медіумъ, потребовалъ разъ письменное доказательство присутствія духа. Одинъ изъ участвовавшихъ на сеансѣ положилъ листъ бумаги и карандашъ на такомъ мѣстѣ, которое находилось на виду у всѣхъ, такъ что контроль самый ничтожный уничтожалъ всякую возможность обмана. Черезъ минуту карандашъ отброшенъ былъ въ другой конецъ комнаты, а на бумагѣ появились три странныхъ знака, которыхъ никто не могъ объяснить. Понималъ-ли ихъ смыслъ самъ Юмъ? Быть можетъ. Но во всякомъ случаѣ не было никакого повода заподозрить его въ неискренности и предполагать со стороны его мистификацію, тѣмъ болѣе, что написанные гіероглифы принадлежали къ числу самыхъ сокровенныхъ символовъ древности и вѣроятнѣе всего, что медіуму они знакомы не были. Приглашенный высказать свое мнѣніе Элифасъ Леви пришелъ къ слѣдующему заключенію. Первый рисунокъ представлялъ крестъ Озириса. Опрокинутый и съ двойной вертикальной линіей онъ воплощалъ идею зла и служилъ у гіерофантовъ эмблемой сатаны. Второй крестъ, крестъ верховнаго жреца представлялъ такое же раздвоеніе въ верхней своей части и напоминалъ жезлъ Тифона. Этимъ какъ бы отрицалось добро и истина и нарушалась вѣра въ Провидѣніе. Третій знакъ, восьмиугольный крестъ, былъ выраженіемъ философскаго ученія древнихъ о четырехъ творческихъ элементахъ. Двѣ боковыя линіи, выходящія изъ центра креста съ правой стороны, обозначали силу, а линіи съ лѣвой стороны — любовь. Въ данномъ случаѣ послѣднихъ линій не существовало и, такимъ образомъ, отнималось всякое значеніе любви въ дѣлѣ творчества и провозглашалось царство слѣпой силы. Однимъ словомъ, все, что могло придумать ненависть и злоба — выразилось въ начертанныхъ незримой рукой гіероглифахъ. Подобные факты не рѣдкость въ лѣтописяхъ оккультизма, и происходившее въ Tilly-sur-Seulles — совершенно однородно по качеству съ разсказаннымъ примѣромъ. Многочисленными свидѣтелями удостовѣрена реальность всѣхъ экстраординарныхъ явленій, введшихъ въ заблужденіе даже самыхъ большихъ скептиковъ, и потребовалось много труда, чтобы разубѣдить въ противномъ и раскрыть настоящій смыслъ необычайныхъ феноменовъ. Замѣчательно то, что въ обоихъ случаяхъ были употреблены магическіе знаки, извѣстные только очень немногимъ, даже составляющіе секретъ для большинства изучающихъ древнія науки, такъ что таинственность этого письма невольно вводила всѣхъ въ роковое заблужденіе. Не бросаетъ-ли все вышесказанное довольно яркій слѣдъ на нѣкоторыя сверхъестественныя явленія, до которыхъ всѣ мы такъ падки. Развитіе медіумическихъ способностей считается какимъ-то заманчивымъ благомъ, какъ будто уничтоженіе своей воли и превращеніе въ большинствѣ случаевъ въ пассивное орудіе можетъ быть желательнымъ, можетъ назваться счастьемъ! Чрезмѣрная чувствительность въ связи съ отрѣшеніемъ отъ своей личности создадутъ славнаго медіума и только. Всѣ явленія, имъ произведенныя, докажутъ только, что явленія подобнаго рода могутъ случаться, и больше ничего. Во взглядахъ на эти явленія оккультизмъ, слѣдуя ученію древнихъ, расходится съ мнѣніемъ спиритизма. Необходимо все же оговориться, что разладъ этотъ не касается настоящихъ спиритовъ, для которыхъ нужна истина, а не чудеса, для которыхъ спиритизмъ представляетъ вполнѣ ясное философское ученіе, а не выражается въ постукиваніи столовъ. Настоящіе спириты не могутъ не признать, что оккультизмъ не властенъ отвергнуть свое собственное дѣтище, но вправѣ требовать, чтобы это дѣтище говорило только правду, а не вводило легковѣрныхъ въ заблужденіе. Когда Papas говоритъ, что всякій, отрицающій спиритическія явленія, доказываетъ этимъ или свое невѣжество, или свою неискренность, онъ прибавляетъ, что девять десятыхъ всѣхъ необычайныхъ явленій никакого отношенія къ загробному міру не имѣютъ. Гіерофанты думали также и считали любовь самымъ надежнымъ средствомъ, чтобъ призвать духъ почившаго. Хотя знаніе міровыхъ законовъ и давало имъ возможность заставить оставившаго нашу землю откликнуться на призывъ покинутыхъ имъ братьевъ, но всѣ посвященные только въ экстраординарныхъ обстоятельствахъ чрезвычайной важности прибѣгали къ вызову усопшаго. Способъ познаванія духовныхъ истинъ былъ у этихъ мудрыхъ людей — совершенно иной. Этотъ способъ состоялъ въ улучшеніи нравственной природы, въ развитіи духовныхъ качествъ, такъ какъ то, что-относится до физическаго міра можетъ быть познано физическими органами, а то, что касается духа, познается духомъ. «Молитесь, если хотите, чтобы небо заговорило,» училъ Кришна. Въ этомъ весь секретъ тѣхъ великихъ откровеній, которыхъ удостаивались просвѣтители человѣчества, и жестоко грѣшатъ тѣ, что смотрятъ на маговъ, какъ на волшебниковъ или какъ на жертвъ невѣжества и неразвитости. Мы говоримъ на «маговъ», потому что какое бы имя ни носили реформаторы-проповѣдники, они возглашали одно и то же ученіе, ученіе Египта, Персіи и Индіи. Разоблаченіе символовъ, раскрытіе настоящаго ихъ смысла ясно показываетъ общность сокровищницы, изъ которой великіе мужи черпали свои вдохновенныя мысли. Но истина, возвѣщаемая ими, становится понятной только при свѣтѣ оккультизма, сохранившаго эзотерическую сторону, внутреннее содержаніе, тогда какъ тройная броня аллегоріи оставила зримой простому глазу лишь одну форму. Форма эта, къ великому несчастію, повела къ неисчислимымъ бѣдствіямъ, но отъ каждаго искренно стремящагося проникнуть правду нисколько не изъяты средства удовлетворить свои стремленія. Сомнѣніе — самый лучшій мотивъ, самое сильное побужденіе для поисковъ. Равнодушіе парализуетъ энергію и не совсѣмъ согласуется съ постояннымъ желаніемъ человѣка узнавать все больше и больше. Отрицаніе же не доказываетъ ничего, кромѣ того, что лѣнивый искать примирился съ вѣчной смертью и полное уничтоженіе предпочелъ надеждѣ на безсмертье. Такое теченіе, чтобы оставаться послѣдовательнымъ, должно показать ему всѣ ужасы вызванной имъ смерти, всѣ послѣдствія отрицанія жизни, пока пробудившееся сознаніе ошибки не дастъ толчокъ обратному движенію къ свѣту безсмертія. Что посѣемъ, то и пожнемъ, чего ищемъ, то и находимъ. Тотъ, кто не знаетъ, что такое идеалъ, и полагаетъ, что признаніе общаго идеала есть абсурдъ, мѣшающій развитію личности, не пойметъ ни Платона, ни Пиѳагора, ни Орфея. Но, если мы скажемъ, что душа, созерцая собственныя свои качества, стремится постичь своего Создателя, Который вмѣщаетъ въ себѣ въ совершенствѣ всѣ чудныя качества любви, милосердія, мудрости, то мы создаемъ себѣ великій идеалъ, стремясь къ которому, мы нисколько не вредимъ своей индивидуальности и лишь ведемъ ее по прямому пути. Идеализмъ древнихъ, ихъ свѣтлое воззрѣніе на удѣлъ всего вызваннаго къ бытію всемогущей волей непостижимаго Творца вовсе не гармонируетъ съ приписываемымъ имъ мрачнымъ взглядомъ на физическую природу, какъ на зло, съ которымъ надо бороться путемъ самоистязанія, убивая свою плоть и заглушая самыя естественныя свои чувства. Девизомъ гіерофантовъ было memento ѵіѵеге, не забывай, что ты безсмертенъ и что дальнѣйшая судьба въ твоихъ рукахъ. Къ несчастью, о судьбѣ, вслѣдствіе непониманія смысла этого термина, сложились самыя чудовищныя басни, возводящія ее въ стоглавую гидру, въ страшилище, не вѣдающее ни сожалѣнія, ни состраданія. Здѣсь выступаетъ въ противовѣсъ озлобленному пессимизму величественное ученіе о трехъ силахъ, управляющихъ вселенной[91]. Фавръ Оливэ, придерживаясь этой доктрины, написалъ свою исторію человѣческаго рода (Histoire philosophique du genre humain), въ которой на фактахъ доказалъ справедливость взгляда древнихъ на явленія жизни вообще. Провидѣніе, человѣкъ и судьба составляютъ тернэра; подъ властью его находится весь міръ; только Богъ не подчиненъ его законамъ и, своей непроницаемой тайной облекая тернэръ, созидаетъ абсолютное единство, поглощающее въ себѣ кватернэръ. Мы видимъ, что въ данномъ случаѣ древніе различали понятія Богъ я провидѣніе и считали послѣднее за орудіе Божьей воли. Бога же, по ихъ мнѣнію, человѣкъ постичь не можетъ, созерцая лишь тѣнь Егог величія, отблескъ Его всемогущества и совершенства въ Его грандіозномъ твореніи. Поставленный между провидѣніемъ и судьбой, между natura naturans и natura naturata, человѣкъ вырабатываетъ тѣ качества, которыя ведутъ его къ вѣчному блаженству. Будучи соединительнымъ звеномъ между провидѣніемъ и судьбой, воля человѣка можетъ противодѣйствовать обоимъ имъ или идти согласно съ однимъ изъ нихъ. Natura naturata, подчиненная законамъ необходимости, привлекая къ себѣ волю человѣка, закрѣпощаетъ его, лишаетъ той свободы, которую приноситъ съ собой помощь провидѣнія. Для того, чтобы воля человѣка не могла въ безумномъ ослѣпленіи нейтрализировать дѣйствія провидѣнія, законы, правящіе имъ, сокрыты отъ человѣка, тогда какъ законы судьбы доступны его разумѣнію. Поэтому пути провидѣнія не могутъ быть предусмотрѣны и проявленіе его власти всегда неожиданно. Въ сферѣ же магнетическихъ притяженій всѣ событія не трудно намѣтить и предсказать, зная причины, ихъ вызывающія. Если воля каждаго изъ насъ неодинаково реагируетъ на происходящее вокругъ насъ и мы разно поступаемъ подъ впечатлѣніемъ однихъ и тѣхъ же фактовъ, сами эти факты, разсматриваемые какъ причины самостоятельныя, заключаютъ въ себѣ всегда однородныя послѣдствія. Трудно понять справедливость неумолимой судьбы тѣмъ людямъ, для которыхъ смерть есть конечное разрушеніе, а не начало новой жизни. Древніе же вѣрили, кромѣ того, въ бытіе души до воплощенія, такъ что условія земного быта вызывались, по ихъ мнѣнію, состояніемъ самой души, т. е., степенью ея совершенства. Безъ сомнѣнія, немыслимо постичь всю сѣть тайныхъ нитей, привязывающихъ душу къ той или другой матеріальной формѣ, но нисколько не противорѣчитъ здравому смыслу допустить, что между ними сохраняется соотвѣтствіе, ибо физическій міръ со всѣми его страданіями способствуетъ лишь развитію души. Не надо забывать, что предки наши смотрѣли на душу, какъ на зерно, а не какъ на готовый плодъ, и предполагали поэтому необходимость извѣстныхъ условій для ея роста, а условіями этими завѣдуютъ фатальные законы, созданные величайшею справедливостью. Не черствое сердце заставляло признавать тяжелыя бѣдствія, бременемъ своимъ давящія человѣка, за послѣдствія справедливости; не лицемѣріе внушало мудрецамъ такое на видъ странное умозаключеніе, но нравственная чистота и высоко развитая душа, для которой промыслъ Творца становился понятнѣе и связь причинъ и послѣдствій виднѣе. Если ограничить жизнь человѣка только періодомъ земного существованія и не принимать во вниманіе его прошедшее и будущее, то, дѣйствительно, нельзя видѣть въ несчастіяхъ, одолѣвающихъ насъ, актъ справедливости и милосердія. Но, расширивъ немного нашъ кругозоръ, мы, пожалуй, согласимся съ словами Пиѳагора[92], что корень зла въ насъ же самихъ и отъ насъ зависитъ какъ наше счастье, такъ и счастье нашихъ ближнихъ. Не присоединяясь вполнѣ къ мнѣнію Руссо, что все хорошо, выходя изъ рукъ Творца и все перерождается въ рукахъ человѣка, мы скажемъ, что человѣкъ имѣетъ великую миссію осуществить, реализировать, вызвать къ бытію все то хорошее, что въ принципѣ создалъ Творецъ, когда изрекъ: да будетъ свѣтъ! Поэтому-то уклоненіе отъ намѣченной Богомъ цѣли ведетъ къ результатамъ совершенно обратнымъ съ тѣми, которые уготовило міру божественное милосердіе, положившее въ основу блаженства право отречься отъ этого блаженства. Если бы не было тьмы, не существовало бы и дня; но зло не есть что-либо самостоятельное; оно лишь представляетъ отрицаніе добра и поэтому вовсе не является необходимостью. Идя по разнымъ дорогамъ, мы должны, конечно, приготовиться встрѣтить разное. Покровительствуя жадности, эгоизму, заботясь лишь о наслажденіи, объ удовлетвореніи чувственныхъ инстинктовъ, мы удаляемся отъ добра, такъ какъ оно состоитъ въ любви, въ состраданіи, въ самопожертвованіи, и по своему собственному желанію выбираемъ зло со всѣми его послѣдствіями. Убивая всякое чувство нашего тѣла, мы тѣмъ самымъ возстаемъ на Того, Кто далъ намъ это тѣло, далъ для того, чтобы черезъ него мы развили душевныя наши способности. Повторяю, таково было мнѣніе древнихъ, и въ нашу программу вовсе не входитъ обсужденіе современныхъ взглядовъ и доктринъ. «Однажды, разсказываетъ старинная легенда, предстали на судъ души умершихъ. Между ними особенно выдѣлялись двѣ, поражавшія своимъ скорбнымъ видомъ. Съ видимой тревогой ждали онѣ рѣшенія и, когда дошла до нихъ очередь, ничего не могли представить въ свое оправданіе. Онѣ любили другъ друга. Законы ихъ раздѣлили; но, не смотря на всю грѣховность, любовь пережила смерть и за гробомъ онѣ встрѣтились опять и въ безумномъ ослѣпленіи дерзнули даже передъ лицо судьи предстать вдвоемъ. Конечно, ихъ ждетъ наказаніе, но они молятъ лишь объ одномъ, чтобы и мученіе ихъ не раздѣлило. Съ трепетомъ готовилась всѣ услыхать грозный приговоръ. Но по мѣрѣ того, какъ исповѣдь лилась изъ устъ несчастныхъ грѣшниковъ, тѣла ихъ свѣтлѣли и свѣтлѣли, они поднимались все выше и выше, пока двери рая не распахнулись передъ нхъ очарованнымъ взоромъ. Пораженныя изумленіемъ, созерцали души неожиданное зрѣлище. Несправедливый Судья! раздался вдругъ голосъ: Ты награждаешь грѣшившихъ всю жизнь, что же уготовилъ Ты мнѣ? Я смирила голосъ всѣхъ моихъ стремленій, я убила всѣ свои чувства, я стала безстрастна, какъ камень; сердце не трепетало во мнѣ ни однимъ желаніемъ, я обратилась въ мертвую среди живыхъ… Какой же жребій ждетъ меня?.. Но рѣчь внезапно оборвалась… не стало говорящей! Она исчезла въ нѣдрахъ небытія, которое такъ жадно призывала во время жизни». Сознайтесь, что не хладомъ смерти, не ужасомъ безплодныхъ пытокъ самоистязанія вѣетъ отъ древней этой повѣсти, а тепломъ, радостью жизни, лаской любви, передъ которой и смерть теряетъ свои права. Да! этимъ ученіемъ, этими свѣтлыми воззрѣніями были сильны маги. И не бредъ воображенія, не самообманъ породили ихъ науку, а познанія законовъ Творца, тѣ великія откровенія, которыя они получали посредствомъ развитія духовныхъ способностей, черезъ свѣтлыхъ вѣстниковъ неба, которое откликнулось на призывъ молитвы и любви. Разсмотримъ же теперь сказаніе о Персефонѣ, служившимъ эмблемой души человѣка. Не послушавшись своей матери[93], Прозерпина подъ вліяніемъ соблазнительныхъ рѣчей Эрота срываетъ нарциссъ[94]. Въ тотъ же мигъ почва разверзается подъ ея ногами, и бѣдняжка, лишившись чувствъ, попадаетъ въ мрачное царство Плутона[95]. Но Юпитеръ, тронутый мольбами Цереры, обѣщаетъ освободить Персефону, если она не успѣла еще дотронуться до яствъ Аида. Три гранатовыхъ зерна, скушанныя Прозерпиной, рѣшаютъ ея участь: она будетъ жить полгода съ матерью, а остальные шесть мѣсяцевъ у Плутона. Такъ, попавъ въ сферу магнетическаго протяженія планеты, душа должна матеріализироваться. Если она съумѣетъ устоять противъ искушеній, она возвратится навсегда подъ родной кровъ. Поступивъ, какъ Прозерпина, она сдѣлается данницей земли и должна подвергнуться новому испытанію. Разсказанный нами миѳъ служилъ темой для элевзинскихъ мистерій, раздѣлявшихся на малыя и большія. Первыя происходили ежегодно въ февралѣ мѣсяцѣ, большія же, такъ называемыя «священныя празднества», справлялись черезъ каждыя пять лѣтъ. Попасть на нихъ было весьма трудно; допускались лишь самые испытанные адепты, тогда какъ на « малыхъ » присутствовали всѣ посвященные. Особый герольдъ (hieroceryh) вводилъ приглашенныхъ въ небольшой храмъ Персефоны. Расположенное среди лѣса, въ живописномъ ущельи, это зданіе было замѣчательно по своей архитектурѣ и славилось великолѣпными мраморными колоннами. Въ тепломъ сумракѣ вечера, красиво вырисовывались бѣлыя одѣянія гіерофонтидъ; вѣнки изъ нарцисса украшали ихъ головы. Жрецы ждали гостей у портика храма и встрѣчали ихъ радушнымъ привѣтствіемъ. «Вы всѣ, ищущіе свѣта истины, говорили они, войдите подъ гостепріимный кровъ Прозерпины! То, что вы тамъ встрѣтите, конечно, васъ удивитъ; многія мечты ваши разсѣются какъ туманъ; многимъ думамъ суждено разрушиться, но зато вы постигнете правду и поймете, что умереть — значитъ родиться».