Въ сочиненіи Court de Gebelin «Le monde primitif» весьма интересно разсказывается про Элевзинскія мистеріи. Но авторъ разсматриваетъ ихъ только съ ихъ экзотерической стороны, т. е., видитъ въ нихъ именно то, чѣмъ онѣ были для всего народа. Такъ какъ Церера считалась богиней земли, то весьма понятно, что въ лицѣ ея прославляли плодородіе полей, имѣвшихъ преобладающее значеніе въ жизни земледѣльческаго народа. Здѣсь предъ нами наглядный примѣръ тому, съ какимъ умѣньемъ мудрецы древности пользовались существующими обстоятельствами для своихъ сокровенныхъ цѣлей. Глубокомысленныя рѣчи, философскія доктрины не только не могутъ быть понятны каждому, но даже труднѣе удерживаются въ памяти, тогда какъ фантастическій разсказъ, особенно о томъ, что постоянно передъ глазами, переживаетъ цѣлыя столѣтія, измѣняясь лишь въ деталяхъ и сохраняя главныя свои черты. Деметра[96], мать боговъ, мать свѣта является покровительницей урожаевъ, матерью, дающей хлѣбъ и необходимую пищу для жизни. Зерно, брошенное въ землю, остается нѣкоторое время въ нѣдрахъ почвы, а засимъ превращается въ растеніе, вырываясь на свободу изъ темной своей тюрьмы. Существованіе этого зерна какъ бы раздѣляется на двѣ половины согласно съ опредѣленіемъ Юпитера, присудившаго Прозерпину жить поперемѣнно то у Цереры, то у Плутона, въ аду. Такъ точно душа, находясь въ мірѣ физическомъ, разлучена съ небесной своей родиной, но отбывъ назначенный срокъ, получаетъ право вернуться назадъ. Сократъ говоритъ, что Церера сдѣлала два цѣнныхъ подарка Аѳинянамъ: она научила ихъ земледѣлію и открыла имъ тайны рожденія и смерти. «Создавшіе миѳъ о Персефонѣ должны были быть большими знатоками человѣческой природы», прибавляетъ Платонъ. Цицеронъ называетъ Элевзинскія мистеріи весьма полезнымъ и достойнымъ всякаго уваженія установленіемъ, потому что онѣ поучаютъ счастливо жить и умирать съ надеждой на еще болѣе счастливую жизнь. Плутархъ, касаясь начала этихъ таинствъ, признаетъ, что оно затеряно во тьмѣ временъ и что не только у грековъ, но даже и у другихъ народовъ давнымъ давно распространена была вѣра въ безсмертіе души и въ необходимость матеріи для развитія ея скрытыхъ силъ. Докторъ Кингсфордъ того мнѣнія, что посвященные перенесли изъ Египта культъ Цереры или. что то же самое, Изиды и что между всѣми мистеріями древняго міра существуетъ неразрывная связь. Будь то Isa+ас[97] или lacchos (Jacob), или Brahma съ его женой (Sara+swati[98] ), которые фигурируютъ героями таинственной драмы, вездѣ проводится одна и та же мысль о странствованіи Психеи. Постепенно собственныя имена утратили свой первоначальный смыслъ и, вмѣсто того, чтобы воплощать идеи чисто духовныя, отвлеченныя, они стали обозначать предметы видимаго міра. Это неминуемо повело къ упадку нравственнаго значенія мистерій и превратило ихъ въ безобразныя оргіи. Съ исчезновеніемъ дуѵш наступила смерть со всѣми ея аттрибутами. Печальная участь Элевзинскихъ мистерій можетъ служить хорошимъ примѣромъ для многихъ земныхъ дѣлъ, которыя, какъ скоро ихъ покидаетъ духъ истины, становятся мертвымъ тѣломъ, жертвой мрака и тлѣнія. Но мы, желая познакомиться съ великимъ даромъ Цереры, даромъ, завѣщаннымъ ею Греціи, должны перенестись мыслью за нѣсколько вѣковъ до того дня, когда Дпполоній Тіанскій назвалъ элевзинскихъ жрецовъ сынами лжи.
Мы войдемъ въ храмъ Прозерпины вмѣстѣ съ тѣми ея служителями, которые еще не угасили свой духъ, не потеряли еще любовь къ истинѣ. Послѣ религіозныхъ церемоніи всѣ посвященные направлялись къ зеленому лугу, окруженному миртами и тополями. Тамъ у тихо журчащаго ручья сидѣла молодая дѣвушка, изображавшая Персефону. Около нея стояла ея мать со скипетромъ въ рукѣ, любуясь на работу своей дочери, вышивавшей голубое покрывало, усыпанное золотыми блестками. Эдуардъ Шурре[99] художественно описалъ всю сцену, происходившую въ присутствіи адептовъ, сцену, передававшую въ лицахъ извѣстную намъ легенду.
Д Е М Е T Р А.
Дочь моя милая! любимица боговъ, такъ охотно спѣшащихъ на твой зовъ! Окинь взорами твое отечество: вся вселенная — твоя родина. Покидая на: время счастливый нашъ пріютъ, я прошу тебя не забывать наставленій твоей матери. Работа есть необходимое условіе счастья; бесѣда съ богами укрѣпляетъ наши силы. Но бойся, дитя, лживыхъ совѣтовъ, не принимай миражъ за правду. Обманчивый, онъ разсѣется какъ легкая тучка и у тебя не останется ничего, кромѣ сожалѣній и сознанія неисполненныхъ обязанностей. Когда я вернусь назадъ и увижу, что ты послушная дочь, я возьму тебя въ такіе чудные края, о которыхъ ты не имѣешь еще понятія. Быть можетъ, ты видѣла ихъ издали въ твоихъ дѣвственныхъ снахъ, но невозможно даже въ мечтахъ представить все блаженство, соединенное съ жизнію въ нихъ.
Персефона.
Будь увѣрена, дорогая мать, что я не преступлю твоихъ приказаній. Клянусь дивнымъ свѣтомъ, насъ окружающимъ, я не забуду твоихъ словъ……
Послѣ ухода Деметры толпа веселыхъ нимфъ окружаетъ Персефону.
Нимфы.
Завиденъ — твой удѣлъ, о, чистая дѣва, невѣста прекрасная неба! Не вѣдая соблазновъ и разочарованій земли, ты пребываешь въ общеніи съ свѣтлой истиной. Какое счастье сравнится съ твоимъ!
Персефона.
Глядите: на этомъ голубомъ покрывалѣ я уже вышила безчисленныя фигуры живыхъ существъ и формы разныхъ вещей. Я окончила исторію боговъ; вотъ изъ темной пещеры смотритъ стоглавый Хаосъ. Онъ скрываетъ въ себѣ все, что должно родиться къ бытію. Но кто же вызываетъ всѣхъ къ жизни? Мнѣ сказали, что только Эротъ властенъ это сдѣлать. Каковъ онъ? Я бы хотѣла его видѣть.
Нимфы.
На что тебѣ знать? Развѣ ты недовольна тѣмъ, что у тебя!
Персефона.
Я слышала, что Эротъ самый молодой изъ всѣхъ боговъ, хотя и былъ раньше всѣхъ. Разсказываютъ, что онъ съ собой приноситъ и радость и слезы. О, таинственный, о, страшный Геній! Единственный изъ безсмертныхъ боговъ, недоступный моимъ очамъ! Меня объем-летъ странное волненіе при одномъ звукѣ твоего имени и непонятная сила влечетъ меня къ тебѣ.
Нимфы.
Довольно, Персефона, — довольно! Не вызывай призракъ иллюзій изъ бездны страданья, не оживляй его огнемъ твоихъ чувствъ.
Персефона.
Мнѣ грезилось въ какомъ-то сладкомъ снѣ, что этотъ геній меня куда-то велъ. Я чувствовала горячій жаръ его устъ и голосъ его вызывалъ во мнѣ дрожь. Онъ влекъ меня все дальше, все дальше. Мы неслись такъ быстро, какъ-будто падали съ огромной высоты. Сколько неизвѣстнаго для меня я вдругъ узрѣла… Но воспоминаніе исчезло вмѣстѣ съ сномъ… Лишь обрывки хранитъ мой умъ… Да! такъ! сначала свѣтъ, потомъ вдругъ тьма… Шумъ и крики, плачъ, проклятья, безумный смѣхъ и блѣдной смерти безмолвный ликъ… Какъ все странно!
Нимфы.
О, дочь небесъ! твой сонъ тяжелый зовется правдой на землѣ… Добычей смерти становится все то, что ложь: во лжи нѣтъ силъ для жизни. Стремяся за Эротомъ, ты создаешь фонтанъ желаній и за нимъ въ погонѣ ты потеряешь счастье прочное.
Персефона.
Безумныя вы всѣ! Зачѣмъ же пылъ желаній въ моей груди! Эротъ помогъ богамъ достичь безсмертія; онъ вывелъ изъ хаоса героевъ и вознесъ на высоту міровъ; онъ своимъ дыханьемъ холодный оживилъ атомъ, бродящій одиноко въ океанѣ свѣта, какъ въ пустынѣ; подъ его привѣтомъ этотъ океанъ пришелъ въ движеніе и въ радости огнями молніи зажегся и отвѣчалъ громами на привѣтъ. О, мощный богъ! о, богъ сильнѣйшій изъ всѣхъ безсмертныхъ! услышь мои мольбы: я жажду увидать тебя, Эротъ!
Нимфы.
Неосторожная! Ты знаешь, слово есть дѣйствіе и оставляетъ слѣдъ.
Эротъ.
— Взгляни, я здѣсь!
Персефона.
Всѣ говорятъ, что хитрость съ тобой всегда подругой неразлучной, что измѣна тебя своимъ зоветъ… Дитя! въ глазахъ твоихъ невинность и улыбка. Слова замѣнятъ оправданья. Послушай! Можешь ли помочь мнѣ окончить это покрывало?
Эротъ.
Охотно! Что за дивная работа! Цвѣтъ голубой, какъ цвѣтъ твоихъ очей прекрасныхъ. Что за фигуры чудныя!.. Но клянусь безсмертіемъ, что работница прелестнѣй всѣхъ вышитыхъ здѣсь лицъ.
Персефона.
Ты говоришь!.. Быть можетъ, тебѣ такъ кажется… Ты узнаешь ли всѣ фигуры эти?
Эротъ.
Здѣсь вся исторія боговъ… Но что за мысли у тебя? Хаоса темная пучина чѣмъ такъ плѣнила вдругъ тебя? Ты слышала-ль когда-нибудь, ну, хоть бы о борьбѣ ужасной титановъ, возставшихъ на боговъ? ты знаешь-ли разсказы про любовь людей?
Персефона.
О, нѣтъ!.. Мое все знанье касается лишь неба. И въ памяти моей намековъ даже нѣтъ на то, о чемъ ты спрашивалъ меня. Ты долженъ будешь самъ все это вышить на покрывалѣ голубомъ.
Эротъ.
Подожди! не трудно тебѣ самой все это посмотрѣть! Пойдемъ со мной.
Персефона.
Мать запретила мнѣ покидать жилище наше.
Эротъ.
Конечно, она боится, чтобъ не узнала ты земли и ада тайны.
Персефона.
Тебѣ онѣ знакомы развѣ?
Эротъ.
Всѣ и давно. Сама суди, какои-же вредъ мнѣ принесло ихъ созерцанье. Лишь только тотъ, кто побывалъ въ тѣхъ странахъ, пойметъ неотразимость безднъ; тотъ испыталъ отрадное волненье при видѣ пропастей, куда его ихъ безконечность тянетъ и влечетъ; тотъ лишь одинъ оцѣнитъ миръ небесъ.
Персефона.
Что жъ надобно мнѣ сдѣлать, чтобъ это все узнать?
Эротъ.
О, дочь боговъ! земного луга запахъ разбудитъ чувства тѣ, что спятъ теперь глубоко. Ароматъ цвѣтовъ наполнитъ грудь твою отрадой. Сорвавъ любой изъ нихъ, постигнешь ты и адъ, и землю.
Персефона.
Подъ властью словъ твоихъ, Эротъ, я вижу какъ роскошный цвѣтокъ раскрылъ передо мной свои листки… О, чудо! Его прикосновенье все прошлое на память привело. Часто, часто, когда дремала сладко я на волнахъ золотыхъ звѣзды блестящей, другую звѣздочку я видѣла, летѣвшую ко мнѣ… Но, пролетая мимо, она теря-лася вдали и мой взоръ не замѣчалъ ее уже въ пространствѣ. Такъ мой цвѣтокъ похожъ на звѣздочку…
Эротъ.
Твою звѣзду, дитя, я вызвалъ къ бытію изъ нѣдръ той вѣчности, что не имѣетъ формъ. Возьми цвѣтокъ, не бойся.
Нимфы.
Не трогай, Персефона!…
Персефона.
Какое имя ты далъ цвѣтку?
Эротъ.
Люди зовутъ его Нарциссъ, а я зову Желанье. Смотри, какъ онъ дрожитъ, весь полный жизнью. Пей ароматъ его: онъдышетъ страстью. Уста прижми къ прелестнымъ лепесткамъ и тотчасъ ты увидишь и землю, и сердца людей, и всѣхъ чудовищъ ада.
Персефона.
Пусть ваша месть, о, боги, пусть наказанья міра всѣ меня преслѣдуютъ и не дадутъ пощады ни на мигъ, я не въ силахъ тебя оставить, чудный мой цвѣтокъ, такъ жаждущій моихъ лобзаній… Сердце меня влечетъ къ тебѣ… Пусть будетъ то, что будетъ!…….
Приведенный отрывокъ воскресилъ передъ нами главное содержаніе Элевзинскихъ таинствъ, которыя, какъ мы сказали, были похожи на всѣ другія мистеріи. Этими мистеріями гіѳрофанты желали запечатлѣть въ памяти своихъ послѣдователей ученіе о двойственности человѣческой природы: о душѣ и ея матеріальной оболочкѣ. Удѣлъ души — безсмертіе. Но разъ она соединилась съ тѣломъ, она подпала подъ власть законовъ физическаго міра, она подчинилась судьбѣ. Итакъ, хотя судьба касается только тѣла, душа все-таки испытываетъ ея давленіе; но, въ свою очередь, она можетъ оказывать на нее воздѣйствіе.
Когда мы разбираемъ гороскопъ, мы знаемъ, что имѣемъ дѣло съ суммой тѣхъ условій, съ которыми душѣ придется встрѣтиться во время земного ея существованія. Намъ не трудно будетъ нарисовать цѣлую картину того, что ей встрѣтится на пути; возможно будетъ отмѣтить моменты радости и горя, періоды борьбы и испытаній, но невозможно будетъ достовѣрно предсказать, какъ она поступитъ въ данныхъ случаяхъ. Судьба повлечетъ ее за собой, но какъ отзовется на это Пер-сефона, — неизвѣстно… Въ зависимости отъ того, какъ она отзовется, сложится ея будущее, ея новая доля. Книга Судьбы не имѣетъ тайны для астрологіи: темныя страницы будущаго читаются легко при свѣтѣ этой науки, приходящей на помощь бѣдной Прозерпинѣ въ ея тяжеломъ странствованіи. Дорога, по которой ей предстоитъ идти, становится для нея ясной и заранѣе является возможность избѣжать опасныхъ мѣстъ.