— 172 —

поразили и захватили меня. Мн•Ь показалось тогда, что

съ легкимъ они могутъ служить отличной

моделью для стихотворнаго Мн•Ь хотЬпось также

прочесть н•Ьсколько итальянскихъ или переве-

денныхъ съ Я надвялся выяснить по нииъ

свой стиль. Но читать ихъ оказалось невозможно. Такъ

утомителенъ, вульгаренъ, плосокъ быль ихъ стихъ и

тонъ, не говоря уже о вялости мысли. Кь мен•Ье пло-

химъ принадлежали переводы съ французскаго Парадизи

и оригинальная „ Меропа“ Маффеи. Посл%дняя м±стаии

нравилась мн•Ь своимъ стилемъ; но многаго ей не хва-

тало, чтобы быть т±мъ совершенствомъ, о которомъ я

мечталъ.

Часто я спрашивалъ себя: „Почему нашь божествен-

ный языкъ, такой мужественный, такой kp•bukih и гор-

дый въ устахъ Данте, линяетъ и становится безиолымъ

въ трагическомъ Почему стихъ Чезаротти, зву-

съ такииъ блескомъ въ 0cciarb, превращается у

него въ вялое kpacHop•bTiie, когда онъ переводить Воль-

теровскую „Семирамиду“ или „Магомета?“ Почему велико•

л•ЬпныЙ маэстро б±лаго стиха Фругони, въ переведенномъ

имъ Кребильона, настолько ниже Кребильона

и даже себя самого? Въ этомъ виноватъ кто угодно,

только не нашь языкъ, такой и разнообразный

въ формахъ. Но никто изъ моихъ друзей и учителей, кь

которымъ я обращался за pa3ptmeHieMb не по-

могъ мн•Ь въ этомъ. сов%товалъ

не пренебрегать внимательнымъ прозы, которую

онъ называлъ кормилицей стиха. Припоминаю, что однажды

онъ принесъ мнЬ .Галатео“ Казы, сов±туя поразмыслить

надъ оборотами его чистНшей, безъ мал•Ьйшей прим•Ьси

чего-либо французскаго, тосканской р%чи. Въ я

ненавид•Ьлъ эту книгу — (какъ это случается со

нами), мало понимая ее, и не сужЬлъ ц%нить; теперь я

едва сдержался, уязвленный этимъ ребяческимъ или пе-

дантскимъ сойтомъ. Все же развернулъ злополучнаго

„Галатео“, хотя и неохотно. Но наткнувшись на первое